«Откуда идет твое Зло? — спрашивал я ее. — И откуда идет твое Добро?» Ведь она по-прежнему исцеляла больных. «Почему ты чтишь священное имя Пресвятой Девы, но оскорбляешь ее, занимаясь развратом пред ее образом? Зачем избирать праведный путь служительницы Христа, когда твои деяния не лежат на Его пути? И зачем ты превратила эту бедную душу в пленницу?» Эти вопросы я задавал много раз, но она не отвечала до тех пор, пока не прошел год, пока, наверное, она не убедилась, что невидимые цепи, сковавшие мою волю, уже не ослабнут. Она исцеляла больных, и ее имя превозносили наряду с именем Марии, а сама она превозносила Марию, говоря, что передает от Пречистой Девы силу, которая еще не до конца проверена «Я монахиня, — говорила мне Элнор, — потому что хочу быть выше остальных, чтобы меня почитали и слушались. Я стану настоятельницей, я добьюсь этого доверия, и ты, прекрасный Томас, поможешь мне в этом — разве твой благородный отец не имеет огромного влияния на церковь?» Пока я пишу, в церкви становится все холоднее, и облачка пара изо рта опускаются на страницы, прежде чем рассеяться. Ветер сотрясает двери и окна, и демоны выслеживают меня. Не подходи, Элнор! Эта земля священна, ее святость не осквернена. Но мои пальцы немеют от холода и словно становятся хрупкими. О, Боже, будь милостив к этим несчастным и позволь мне дописать эту летопись!

Кажется, я слышу голос, зовущий меня снаружи. Может быть, это скулит какой-то ночной зверь, но боюсь, это голос моей мертвой возлюбленной. В церкви полумрак, и лампа не освещает темных углов. Здесь нет мне покоя, и не будет, пока не упокоится она. Но кто ей в этом поможет? Уж наверное не я.

Сказать по правде, я понял суть Элнор, но так и не могу противиться ее воле. Она смеялась над моими словами и презирала мой ужас. Она говорила про яд для настоятельницы: коварным убийцей должен был стать серный мышьяк.

Отравление должно было быть медленным, чтобы не возбудить подозрений. Настоятельница будет страдать от долгой и изнурительной болезни, и даже искусный и нежный уход сестры Элнор не спасет престарелую женщину от смерти. О, коварная ведьма! И все же ты не ведьма. И не колдунья. Милая, проклятая Элнор — ты нечто большее, гораздо большее.

Слишком поздно я узнал о ее планах, я был несчастным, совращенным глупцом. Слабый, развратный последователь греха! Помоги мне, Господи, прежде чем я умру!

Но Элнор так погрязла в своей похоти, что ее гибель была делом ее собственных рук. И блажен Господь, приведший ее к гибели. Мои прихожане почитали ее, они считали ее чистой сердцем, и она вылечила многих болящих. Они приносили ей дары — одни пустячные, другие истинно ценные. Последние она тайно складывала в склепе церкви Св. Иосифа, чтобы их не нашла настоятельница, а пустячные отдавала монастырю. И все считали ее чистой и бескорыстной.

Дети толпами ходили за сестрой Элнор, за этим злобным чудовищем разврата, обожали ее, искали ее благословения, поскольку знали от старших, что это пришла на землю святая — а ее черное сердце радовалось: ведь они были для нее как агнцы для волка. Что делает душу такой черной? Тому нет ответа в этом мире, он лежит во тьме, где темные духи сговариваются с чертями, как уничтожить человеческий покой.

Долгими часами она молилась в церкви, распростершись пред алтарем, чтобы все видели ее набожность. А ночью, когда никто не видел, она оскверняла тот же алтарь такими делами, что и сейчас слова застревают у меня в глотке — ведь я охотно соучаствовал в этом. И все же не понимаю, что привело меня к такому позору, какой злой дух пробудил во мне такую низкую похоть. Я объясняю это тем, что ее воля управляла моей, ее мысли правили моими — но в сердце я понимал, что эта воля должна была сначала исходить от меня. Ее соблазн был так чертовски сладок, муки моего тела так дьявольски восхитительны! Ее детское лицо, ее белое тело, эти дьявольские врата меж ее бедер, и она велела мне пить из этих врат, и они были слишком чудесны, чтобы отказаться.

Но я отвлекся, мои мысли разлетаются. Мой отец, этот неколебимый покровитель церкви, считает меня сумасшедшим, и, возможно, так оно и есть. Но я не укрылся, как сумасшедший, в бреду, и в моих грезах нет утешения.

На третий год моего знакомства с Элнор стали расползаться подозрительные слухи. Мой облик изменился. Я никогда не был крепок, но теперь меня одолела слабость, все ясно видели, как я сгорбился. Было больше невозможно скрывать мою одержимость молодой монахиней. И еще хуже — стали исчезать дети: они пропадали в окрестных лесах и больше их никто не видел. Всего трое, их имена я уже записал.

(Уже записал? — Д.)

Как эти простые крестьянские дети верили в добрую сестру Элнор и как мне пришлось зажимать им рот, когда на их детские тела обрушилось ее зло! Всемилостивый Боже, не может мне быть прощения за участие в этих делах! Я даже не смог помолиться на тайных могилках.

(Имена, должно быть, упоминаются в предыдущих неразборчивых записях. Священник — детоубийца! — Д.)

Настоятельница совсем ослабела, ее жизненные силы убывали с каждым днем. Ее завещание было скрыто, так как; Элнор не хотела, чтобы заподозрили, будто кто-то приложил руку к смерти престарелой настоятельницы. Эта дочь дьявола стала бесстыднее и еще требовательнее в своей невоздержанности. Мои усилия уже не удовлетворяли ее похоти, и мои муки еще меньше могли насытить ее. И кроме того, красть детей в этой округе стало опасно. Ее аппетиты обратились на двух молодых монахинь, что каждый день приходили в церковь Св. Иосифа. Одна охотно приняла свое унижение, так как ее сердце уже было погублено Элнор; другая сначала подчинилась, но потом со стыдом убежала Эта монахиня провела свою жизнь в угрызениях совести, но первая исповедовалась в смертном грехе больной настоятельнице.

Гнев придал матери-надзирательнице сил. Но и хитрость ее была велика, поскольку сундуки моего отца были всегда открыты для Церкви. Его преданность нашему святому Римскому Папе не поколебалась ни в еретические времена лютеранина Генриха, ни во времена смутного царствования молодого Эдуарда. Теперь мой отец был обласкан королевой Марией и справедливо вознагражден за свою силу духа и преданность. Сделать его врагом было бы не очень мудро со стороны настоятельницы, которая часто пользовалась его щедростью.