Родни потер рукой свой выпирающий живот, словно стоял перед столом с яствами.

— Грейпфруты дольками кончаются, мистер Таккер!

Он зажмурился от пронзительного голоса Полы. Добавить лет пятнадцать и пуда полтора — и Пола превратится в копию Марции, его жены. Было приятно воображать, что Пола привлекла его своим сходством с женой в ее молодости. Потом годы замужества скорее подчеркнули недостатки, чем реализовали надежды. Да, приятно повоображать, но правда заключалась не в том Толстые или худые, грудастые или плоские — все это для Таккера не составляло разницы. Хорошенькие (если повезет) или невзрачные, опытные или девственницы (настолько ему никогда не везло) — Таккеру подходило все. Возраст? Родни ограничивал его восемьюдесятью тремя годами.

Впрочем, большинство женщин, с которыми он путался, в самом деле имели нечто общее с Марцией. Все они были беспросветно тупы. Конечно, не это качество он ценил в них, вовсе нет, — просто оно помогало ему заключать сделку. Таккер был достаточно реалистичен и не питал иллюзий насчет собственной внешности: его талия с каждым месяцем становилась все необъятнее (несмотря на упадок торговли), а волосы редели, казалось, с каждой минутой (пробор теперь располагался где-то над левым ухом, и рыжеватые пряди волос до девяти дюймов длиной Родни зачесывал через весь череп). Но он обладал умом и сообразительностью, и глаза у него были, как у Пола Ньюмена (пусть и разжиревшего Пола Ньюмена). Больше всего он восхищался тем, что в кармане у него всегда звенели шиллинги. И он никогда этого не скрывал. Дорогие костюмы, рубашки с подогнанным воротничком, итальянские туфли, свежие носки каждый день. Массивные золотые кольца и побрякушки, вкус золотых коронок во рту. Яркий желтый «ягуар», прекрасный дом в псевдотюдоровском стиле. Пятнадцатилетняя дочь выиграла приз по конному спорту и получила разряд по плаванию, а жена… ладно, про жену забудем.

Таккер знал, как доставить удовольствие женщине, вошедшей в его жизнь (опять же про жену забудем), а поскольку все они были беспросветно тупы, то только этого и желали. Он мог нагородить турусы на колесах и чувствовать, что все сойдет с рук, — ему никоим образом не хотелось раскачивать свою устойчивую лодку.

К куколкам у него был один подход: сначала он развлекал их в Брайтоне — вкусный обед, казино или собачьи бега, потом дискотека, — а вечером привозил в свой излюбленный мотель на Брайтонской дороге. При особых заслугах мог свозить и в Лондон, но в действительности им не стоило очень рассчитывать на это. Пола пока что заслужила два заезда в мотель, но не поездки в город. Морда подкачала.

— Куча каннелони [14] не продана!

И голос тоже.

Таккер двинулся вдоль полок, в ноздри ударил запах картона и пластиковых пакетов. Пола стояла на маленькой стремянке с блокнотом в одной руке, а другой тянулась к коробке, чтобы проверить ее содержимое. Модный разрез сзади на юбке открывал икры и подколенные ямочки — не всегда привлекательный вид, но вечером дождливого понедельника достаточный, чтобы вызвать напряжение в тенистой области под нависающим пузом Таккера.

Приблизившись, он положил толстую ладонь на ее филейную часть. Пальцы скользнули вверх, и Пола вздрогнула, раздраженная, так как его толстый золотой браслет цеплял колготки.

— Родни!

Он снял браслет, снова запустил руку и остановился только там, где колготки соединялись, образуя вместе с трусиками нерушимую печать, нейлоновую раковину над постоянно влажным влагалищем. «Человек, который изобрел колготки, наверное, сам бы запутался в своем творении», — раздраженно подумал Таккер, лаская пальцами круглые ягодицы.

— Род, кто-нибудь может войти! — Пола отпихнула его руку под юбкой.

— Никто не войдет, дорогая. Все знают, что лучше не соваться, когда у меня переучет. — У него сохранился легкий северный акцент, выдававший, где он жил до Бенфилда, до Кройдона и до Лондона.

— Нет, Род, нельзя. Не здесь.

Пола стала спускаться со стремянки, ее губы решительно сжались.

— Раньше тебя это не смущало. — Он отдернул руку, чтобы не сломать палец, попавший в тиски ее бедер.

— Ну, это немного неловко, правда?

Она отвернулась, прижала к груди блокнот, как щит целомудрия, и задумчиво осмотрела полки, будто сосредоточенность могла создать защитное поле.

— Неловко? — Он удивленно посмотрел на нее — Черт возьми, что ты хочешь сказать?

— Ты прекрасно знаешь.

Она отодвинулась и стала что-то отмечать в своем блокноте.

После рождественской ночи Пола стала у Таккера секретарем, надсмотрщиком и девушкой для вечеринок. Раньше он нанял ее на три месяца, потому что она умела печатать на машинке, складывать в уме, не прибегая к пальцам, организовывать персонал (один сезон она работала у Батлина ассистентом менеджера по развлечениям) и у нее были торчащие груди, — всем этим она нокаутировала трех конопатых девиц и одного очкастого представителя мужского пола, также претендовавших на эту должность. Поле было двадцать восемь лет, она жила со своей овдовевшей, страдающей артритом матерью, у нее было несколько дружков, но ни одного постоянного, и она неплохо справлялась с работой. С рождественской ночи, когда отмечали закрытие магазина, их отношения не теряли своей приятности: выпивки после работы, несколько вечеров в Брайтоне, пара поездок в мотель, торопливые возбуждающие ощупывания при случае. Как при переучете в понедельник. Так что за вожжа попала ей под хвост сегодня?

— Пола, что за волока попала тебе под хвост сегодня?

Он прошептал это так, чтобы не могла услышать кассирша в магазине, но от раздражения шепот перешел в визг.

— Не надо со мной говорить в таком тоне, мистер Таккер, — последовал сухой ответ.

— Мистер Таккер? — Не веря ушам, он ткнул себя пальцем в грудь. — Что за мистер Таккер? Куда делся Род?

Пола увернулась от него, презрение в ее глазах путало.

— Я думаю, мистер Таккер, мы должны строить наши отношения строго на деловой основе.