В таком единении рождается великая сила. Ни одна душа не выдержит подобного единения. Они были обречены на смерть с того момента, как воспользовались чарами. Они вышли из озер, проклятые безумием и разрушением. Им было не дожить до следующего рассвета.

Запомните Мэтью и Энн любящими и любимыми душами. Прощай, сестра, прощай, любовь. Я живу в одиночестве, зовусь дураками счастливицей.

Трое сошли к озерам — вошли в склеп.

Взываю, не идите этой дорогой. Не делайте этого, если остается иной выбор. Если вам дорога жизнь, не делайте этого. Если вы хотите жить с теми, кого любите, не делайте этого.

Но знаю, что доведенные до крайности сделают, что должно.

Когда колокола зазвонят, когда первая луна Нового года засветит, когда цена за то, чтобы слово сдержать, разобьет ваше сердце, вы отправитесь вниз к озерам, все ниже и ниже, на свою беду.

Элинор Линберн.

В год от Рождества Христова 1485.

Кэми оторвала взгляд от бумаги и посмотрела в глаза Холли, широко открытые от ужаса, зеленые, как Лужи Слез летом.

Но Холли ни слова не сказала о письме, а только:

— Берегись.

И она схватила Кэми за руку, рывком подняла ее в вертикальное положение, повернув так, что они обе оказались перед матерью Холли. Элисон Прескотт стояла в желтых цветах, скрывающих ее ноги, а ее руки мерцали магией. Она была одета в старое, потертое зеленое платье, блекло-зеленое, как и ее глаза.

Роб не только создал еще один круг, который надо было пересечь. Он поставил часовых.

— Ты ей ничего не сделаешь. Я не позволю, — сказала Холли, сейчас ее голос и руки были тверды. Она пыталась затолкать Кэми себе за спину, но та стояла как вкопанная.

Элисон колебалась.

— Я не хочу вредить никому из вас.

— Потрясающе! — сказала Кэми. — Тогда мы просто уйдем.

— Ты же знаешь, дорогая, я не могу позволить тебе уйти, — сказала Элисон Прескотт и устремила взгляд на письмо Элинор.

Мгновение письмо было просто письмом, а потом конец бумаги расцвел мертвенно-черной, пышущей жаром фиалкой, пожиравшей бумажную поверхность. Пламя осветило слова «на свою беду», как бы подчеркнув их. А потом слова оказались в тени огненного света.

Бумага превратилась в пепел, рассыпавшийся обугленными хлопьями и сажей, оставив Кэми на память лишь черноту на руках.

Кэми пронзила боль. Это была последняя реликвия Элинор Линберн, хранительницы всех старых тайн, которые Кэми с таким трудом находила с тех пор, как Линберны вернулись. Все они были теперь утеряны, все трое, спустившиеся к озеру. Статуя Мэтью Купера обратилась в пыль, и Энн Линберн растворилась под водой. «Не важно», — сказала Кэми сама себе. Она знала секрет. Она запомнила его. Она снова могла его записать.

— Пошли, — сказала Холли ей на ухо. — Нам повезло, что это не кто-то другой.

Но Кэми чувствовала, что там был кто-то еще. Кэми все еще чувствовала, что на нее кто-то смотрит. Кэми посмотрела вверх и увидела на отблеске стекла вспышку лисьего огня волос Эмбер Грин.

Несмотря на письмо Элинор, несмотря взволнованную Холли, уводящую ее подальше, Кэми обнаружила, что слабо улыбается. Два стража — у окна и у ворот, но ни один охранник не поднял тревогу. Двое из людей Роба позволили им уйти.

Кэми схватила Холли за руку, когда они шагнули в огонь. Она прошептала тише, чем шипение пламени, достаточно тихо, чтобы никто по ту сторону пламени не мог их услышать:

— Не говори Джареду о том, что сказано в письме.

ЧАСТЬ IV

НЕ ПОЙ БОЛЬШЕ ПЕСЕН О ЛЮБВИ

И кажется мне, что мира лицо изменилось,

С тех пор, как впервые услышала я поступь души твоей…

— Элизабет Баррет Браунинг

Глава Четырнадцатая

Ложь и прочие сказки о любви

Холли никому ничего не рассказала. Кэми привела их обратно в «Наводнение» и собрала всех, кого смогла. Собравшиеся устроились в гостиной: Холли, Эш, Джаред, Ржавый, Лиллиан и Джон. Даже братья Кэми пришли и уселись на пол.

Даже Марта Райт была там.

Кэми перехватила ее у бара и спросила, не хочет ли она прийти и услышать что-то новое.

— Мне бы хотелось, чтобы ты пришла, — добавила Кэми.