Шрифт:
Например, Маня могла напиться, сесть за руль и кого-нибудь отправить на тот свет.
Достаточно ли «бабуле» такого знания, чтобы держать ее на крючке и шантажировать? Более чем достаточно. Лучше для Погребижской слушаться бабулю Лидочку, чем отсиживать срок за убийство человека.
В общем, теперь, после откровений бывшей подруги, многое в поведении писательницы становилось Анне понятным. Скажем, то, что Мария Иннокентьевна так легко пригласила тогда в Дубровнике Светлову посидеть «за бокальчиком вкусного местного винца», и как при этом игнорировала явное недовольство своей секретарши. Типичное поведение алкоголички, которой не дают выпить и которая всеми правдами и не правдами торопится выйти из-под контроля надзирателя и поскорее хлопнуть стаканчик! Случайный посторонний человек, в присутствии которого «надзирателю» неудобно протестовать, подходит для этого как нельзя лучше. В этой роли «постороннего», с которым Мария Иннокентьевна торопилась «хлопнуть стаканчик», и оказалась Светлова. А другие, так сказать, «пороки»?
Аня вспомнила, кик легко познакомилась неприступная на первый взгляд Мария Иннокентьевна с тем уличным ловеласом в Дубровнике и как они недвусмысленно удалялись в бархатные адриатические сумерки!
В общем, вряд ли Малякина лжет…
А женщина с такими привычками, что и говорить, ходит по краю и ведет опасную жизнь. Если ей есть что терять, то это непременно с нею, в конце концов, и случится.
С Погребижской, видно, и случилось.
«Так-так… — бормотала про себя Светлова. — Ну, теперь-то уж я от них, пожалуй, не отстану…»
Светлова набирала телефонный номер Погребижской, настроенная очень воинственно. Теперь Лидии Евгеньевне трудно будет посоветовать Светловой:
«Убирайтесь!» — или вовсе не узнать.
Конечно, дело о том старом ДТП закрыто, но Светлова непременно изложит Лидии Евгеньевне свои соображения о странных обстоятельствах смерти доктора Милованова. И если секретарь не захочет шума, пусть не препятствует Аниной встрече с Погребижской!
Однако вместо обычного секретарского «вас слушают» в доме Погребижской включился автоответчик.
«К сожалению, нас нет дома», — сообщил Светловой голос Лидии Евгеньевны.
Запись была до безобразия лаконичной. А так бы Анне хотелось пояснений и комментариев.
Это продолжалось дня два. Светлова, в конце концов, начала сходить с ума, без конца выслушивая эту фразу. И вряд ли, кроме нее самой, кто-то еще мог понять, какая язвительная наглость была заключена в этой простенькой фразе. И Аня нисколько не сомневалась, что это ехидство в голосе адресовано именно ей.
Это явно был «мэсседж», послание, звучавшее на самом деле приблизительно так:
«Ну что, выкусила, сыщица? Докопалась до истины? И что теперь?»
«Да что теперь»? — только и могла пробормотать сбитая с толку таким поворотом дел Светлова.
А что, если они уехали куда-нибудь… вообще?!
Спустя два дня, потеряв всякую надежду услышать кого-нибудь, кроме этого отвратительного автоответчика, Светлова позвонила в «Туманность Андромеды». Уж там-то должны бы знать…
Однако на этот раз директор «Андромеды» разговаривал с Аней как-то ускользающе и очень осторожно:
— Да мы как-то не в курсе… Мы как-то… Наконец он все-таки раскололся и вздохнул:
— Ну, ладно, ради Андрея Кронрода! Так и быть…
— Да-да? — Светлова подумала, что надо бы все-таки потом выяснить у Кронрода, что за отношения их связывают, если ради него человек идет на такие жертвы.
— Мне вообще-то Лидия Евгеньевна не советовала с вами откровенничать и вообще… общаться.
— Вот как?
— Видно, вы ей не приглянулись.
— Да, я ей не приглянулась — это точно, — согласилась Светлова.
— Но ради Андрея…
— Именно. Исключительно ради Андрея!
— Они уехали. Обе. За границу и надолго.
— А когда вернутся?
— Этого не знает, я думаю, никто.
Глава 10
Особые отношения связывают мир живых и мертвых — в монастыре послушница Ефимия часто размышляла на эту тему. И часто возвращалась мыслями к преставившейся своей маменьке, напророчившей когда-то перед смертью, что найдут Ефимия и ее дочь свою судьбу на улице Гагарина.
Возвращалась… Ибо в отношениях с преставившейся маменькой кое-что Ефимию смущало. Дело в том, что умерла-то маменька с легкою душою… Это было видно, поскольку выражение лица у покойной, когда она испустила последний издох, было на редкость умиротворенное, даже, если так можно сказать, довольное. Но потом, уже в морге, патологоанатомы зачем-то, по каким-то своим соображениям, проткнули ей грудь анатомической иглой, чтобы вышел воздух. И видно было, что настолько эта процедура была покойной неприятна, так это ее обеспокоило, что вся она как-то скукожилась, нахмурилась… Так во время своих похорон и лежала в гробу нахмуренная и недовольная.