— Хм, это вы молодцы… Кажется такое колесо называется мутовчатым и фактически является прообразом турбины, отдавая больше мощности, — почесал в затылке Николай. — Только вот турбину эту нужно из легкого металла делать и воду к ней особо подводить… Короче, покажешь! До тебя ведь день хода? Ну да лодка в моем распоряжении!

— А когда в нашей школе поршневою воздуховку нормально починят, мастер? — вмешался, кто-то из школы на реке Вол. — А то меха не дают нужного поддува, а эта дрянь по третьему разу сломалась!

— Сами никак?

— Даже голову поднять некогда, Николай Степанович! Сам ведаешь про заказы наши.

— Вот и нам ее двести до ума недосуг… Вообще стоит попробовать сделать воздуходувку на основе давления воды! Давление у нее поменьше будет, чем у поршневой, зато ломать там нечему. Останься, обмозгуем, а подмастерьев и монеты для ее строительства я постараюсь выделить. Производство ваше останавливать нельзя, голову снимут. Что еще?

— Как насчет двигателя? — раздался застуженный голос с задних рядов.

— Мы тут, к примеру, ради него!

— Ха, двигатель! Паровой и внутреннего сгорания… Лекции о фантастике и ее внедрении в нашу жизнь, в том числе передвижение с помощью железок по воде и, суше, проводятся каждый понедельник, после ужина. Желающих перевести все в практическую плоскость как можно быстрее могу принять завтра, тоже вечером. Помогу вплоть до показа разных имеющихся у меня чертежей, но сразу предупреждаю, что воплощение их дело муторное и совсем не ближайшего будущего. Ну что, кто еще желает выступить?

Николай неожиданно замолчал и тяжело облокотился на стол, пытаясь что-то сказать, однако вместо слов из него вырвался стон. Ефросинья непроизвольно обернулась и пораженно замерла, не отрывая взгляд от его лица. Затуманенный взгляд мужа и бледная кожа, покрытая испариной, говорили сами за себя. Рука у Николая подвернулась, и он тяжело упал на лавку, по пути уронив на пол кувшин с водой.

Сердце у Ефросиньи дрогнуло и замерло, словно кто-то чужой схватил его ледяной пригоршней. Перед глазами ярко вспыхнула картинка грязных пальцев, шарящих по горлышку сосуда с водой, и она стремглав вскочила.

— Отравил, тварь… — она сжала кулаки и еще раз закричала. — Ах, Третьяк, тварь подлая!

Ефросинья бросилась на колени рядом с Николаем сорвала с головы платок и растерянно замерла, же не слыша властных распоряжений Улины.

— Дежурный! Раду, сестричек! Всех сюда, мигом! Люди! Поднимайте, всю оставшуюся старшую дружину! Слово и дело воеводы!

Тележное колесо нырнуло в промоину, и резкий толчок вырвал Тимку из забытья. Он неловко вскинулся, но через секунду веки его успокоено слиплись, лицо ткнулось в ворох слежавшегося сена, а разум вернулся в сладкие объятия сна…

…

— Ребятки, так мигом обернетесь? Словом перемолвитесь с девкой этой и все?

Лоб стоящего перед недорослями тщедушного дворового мужичка покрылся испариной, а руки то и дело скользили по грязным дерюжным порткам, стараясь скрыть дрожь пальцев. Слишком велика была награда, сверкнувшая перед ним вязью старых арабских монет и слишком велико наказание, показавшееся на миг из деревянных ножен, обернуты яркой кожей. Той самой кожей из слабо прожированной козлины, которую он лично нахваливал бестолковым отрокам несколько мгновений назад.

— Ага. Только ответь, ты сам панка обслуживаешь, или кто другой ему кофе в постель подает?

По-эрзянски Тимка болтал уже довольно сносно, но в минуты волнения его несло — некоторое слова и присказки сходили с его языка совсем не к месту.

— Че?

— Кто в доме, говорю, хозяйничает? Приходящая обслуга есть?

— Да не… Лишь молодуха живет, что горшками печными ведает да постель хозяину греет. И вот еще девка ваша с ее щенком крикливым безвылазно в клети сидит…

Нож, резко вылетевший из сафьяновых ножен, воткнулся рядом с ухом служки, едва не отхватив ему мочку. Икнув, тот осоловело повел взглядом, закатил глаза и неожиданно сполз по бревенчатой стене вниз.

— Тьфу ты, ну ты! Своего ножа испугался, — злость куда-то исчезла, и Тимка досадливо бросил вычурные ножны прямо на пол, не заботясь, попадут, ли они на давно втоптанные пучки прелой соломы или в непросохшие ошметки навоза. — Случайно лужу под себя не пустил, нет? Ну, тогда не зевай, вяжи его, хлопцы.

Сами ножны, негодный боевой нож и плохонькие кожаные доспехи, валявшиеся рядом, принадлежали свояку сомлевшего мужичка, зарабатывающего скорнячеством. Все остальное, включая топоры из мягкого железа, никудышные сулицы и рассохшиеся щиты были сделаны его братаном. Семейный подряд в действии, так сказать. По крайней мере, мальчишки так поняли, выслушивая хвалу качеству предложенного им товара.