‘Окрасился месяц багрянцем’ я пропела с удовольствием и до конца.

Но дальше дело опять застопорилось.

‘Из-за острова на стрежень’, ‘Степь да степь кругом’ и ‘Чёрный ворон’ не добрались до финиша, несмотря на то, что раньше я охотно исполняла их за праздничным столом. Теперь же самые любимые и самые подходящие для пения в ванне песни показались мне чересчур мрачными.

– Да что ж такое-то!
– воскликнула я и чисто из принципа исполнила целиком ‘Ой, то не вечер, то не вечер, мне малым-мало спалось’. Ведь есаул, истолковавший сон молодого казака в пессимистическом ключе, мог быть и не прав. Он же есаул, кадровый военный, в конце концов, а не гадалка и не доктор Фрейд. Ну, подумаешь, во сне с буйной головы шапка упала. Может, это к деньгам или дальней дороге.

Память почему-то подсовывала мне песни исключительно любовного содержания.

Даже ‘Валенки’, которые ранее казались беззаботной и бесшабашной песней, содержали волнительный куплет про ‘по морозу босиком к милому ходила’.

Надо переходить к другому репертуару, поняла я. К чему-нибудь сдержанному такому, мужскому… к военной тематике, например.

– Бьётся в тесной печурке огонь, на поленьях смола как слеза… - Эх, хорошо пошло, душевно, отметила я.
– И поёт мне в землянке гармонь, про улыбку твою и глаза… - Тут я внезапно обнаружила, что гармонь поёт мне исключительно про улыбку и глаза Их Высочества, Кайлеана Карагиллейна Третьего, принца Эрмитании. Они - улыбка и глаза - предстали передо мной как живые.

В смятении оборвав ‘Землянку’, я поспешно завела:

– Три танкиста, три весёлых друга - экипаж машины боевой!..

Вот исполнение песни про то, как в эту ночь решили самураи перейти границу у реки, удалось на славу. Самураи не вызывали у меня нежелательных ассоциаций, и за это я даже к ним прониклась - несмотря на их антиобщественное поведение.

После ‘Трёх танкистов’ стало веселее, и дальше песнопение пошло как по маслу.

– А дубы-колдуны… - выводила я, разглядывая расписной потолок, - что-то шепчут в тумане, у поганых болот чьи-то тени встают… - Это была песня не про зайцев. Это меня окружали туманы и поганые болота.
– Косят зайцы траву, трын-траву на поляне, и от страха всё быстрее песенку поют…

Наплескавшись и наголосившись вволю, я наконец смогла расстаться с чернобоким другом. Умиротворённая, чистенькая, приятно пахнущая, я растерлась пушистым полотенцем, надела шорты, накинула тонкую белоснежную рубашку, закатав её рукава.

Возникла идея: сейчас пойду и сделаю огромный бутерброд - с зелёным салатным листиком, с помидоркой, огурчиком, сыром и ветчиной.

– А где мои семнадцать лет? На Большом Каретном!
– бодро выкрикивала я, накручивая на голове высокий тюрбан из полотенца.

– А где мой чёрный пистолет?
– громко вопросила я, выходя в гостиную.

Пистолет тоже находился на Большом Каретном, но ответ застрял у меня в горле, потому что, несмотря на заверения Кайлеана Георгиевича, у нас были гости.

2

Посетителей было четверо.

Не знаю, случайно ли, намеренно, но всё выглядело так, будто они приготовились позировать живописцу для парадного портрета.

Центр композиции занимало развёрнутое в сторону комнаты прикаминное кресло. В нём вольготно - нога на ногу, кисти в перстнях расслабленно свешены с подлокотников, - расположилась темноволосая женщина в длинном вечернем платье цвета слоновой кости. То есть это поначалу её наряд показался мне вечерним - такой уж у него был эффектный вид: узкий корсаж, высокий воротник, напоминавший изогнутый лист тропического растения, ниспадающий шёлк юбки, расшитый серебристыми нитями… Но за окном всё ещё светило солнце (я метнула отчаянный взгляд в ту сторону и поняла, что до вечера, когда обещал вернуться Кайлеан, ещё далеко); скорей всего для королевы Эрмитании такая одежда являлась чем-то вроде дресс-кода. Положение, небось, обязывало, и всё такое прочее.

В том, что передо мной именно королева, я уверилась, едва взглянув на неё. Тот же удлинённый овал лица, и те же скулы, и длинные тёмно-серые глаза, и ещё что-то неуловимо-узнаваемое… Кайлеан Георгиевич определённо являлся маминым сыночком - сходство было впечатляющим. Она, как и сын, не будучи совершенством, обладала той самой изюминкой, именуемой шармом и превращающей недостатки в достоинства.

…Может, конечно, сюда заявилась какая-то близкая родственница, но ёкнувшая интуиция настаивала - не тётя это.

Женщина далеко откинулась на спинку кресла и чуть склонила голову набок.

Меня разглядывали с типично кайлеановским неопределённым выражением.

Немедленно изобразив ответный ‘покер фейс’ и скромно опустив глаза, в мыслях я заметалась как перепуганная курица по двору. Что им здесь надо - в отсутствие хозяина? Что положено говорить при встрече с коронованной особой? И вообще, положено ли начинать говорить первой? Наверное, если помалкивать, хуже не будет? Да, именно так. ‘Дипломатичность и сдержанность’ - станет моим девизом, и тогда я не посрамлю Кайлеана Георгиевича в качестве его гостьи.

Я вновь подняла глаза.

За креслом слева возвышался расписной красавец в узорчатом камзоле, примерно одних с Кайлеаном лет. Стройный, черноволосый, черноглазый, с приметным чувственным ртом… Таких, пантерообразных, с удовольствием снимают в рекламе мужской туалетной воды с названием вроде ‘Deep passion’ или ‘My dark obsession’. Воображение быстренько разместило соответствующий рекламный плакат на Невском: на нём красавец со значением буравил прохожих взглядом исподлобья. Неуёмная фантазия тут же дорисовала подробности - с каждой стороны красавца обнимала томная дева, от дев отлетали облачка с их мыслями. У одной - ‘Кушать хочется, и давно’, у другой - ‘Говорила мне мама, что надо институт закончить’…