Без вас они не смогли бы сделать, без школы, без истории. Они сегодня — вершина, но Гору подняли тысячи людей.

Правда, но главное, что они сделали много для популяризации альпинизма. Посмотри, когда это было, чтобы и радио, и кино, и газеты, и телевидение. И ведь интерес не искусственный… И поговорить есть о чем. О мужестве, о мастерстве, о единой цели, которая их объединяла, о патриотизме, о решительности, о риске, о трудностях и преодолении их… Ну как, все перечислил? — засмеялся Абалаков.

Я подумал, что он прав и в восхождении было живьем все то, о чем легендарный альпинист сказал словами…

Я хотел спросить его, какое место в истории альпинизма займет наше восхождение, но меня опередила Анна Дмитриева, спортивный телекомментатор.

Абалаков говорил о выдающемся успехе, о сложном маршруте, о силе наших ребят. Он сказал, что после этого штурма наш альпинизм занял в мировой табели о рангах место необыкновенно высокое и получил наконец признание, которое заслуживал…

В это время диктор, отступив от строгих правил, объявил:

— Произвел посадку самолет «ИЛ-62», выполнявший рейс «Аэрофлота» по маршруту Дели-Москва. На борту самолета находятся советские альпинисты, совершившие восхождение на Эверест.

Конец фразы потонул в аплодисментах.

Они вышли из самолета красивые, счастливые, в форменных пиджаках с гербами Советского Союза на груди. Их моментально стали обнимать, целовать. Там же, в депутатской комнате, были взяты быстрые и радостные интервью, и скоро они вышли на балкон зала прилета, где их ждали…

Это был великий праздник, великая награда любовью и признательностью за хорошо сделанное, опасное и красивое дело. И все они заслужили эту награду. Они шли вниз по лестнице навстречу ей, они шли навстречу другим наградам и радостям, навстречу дому, друзьям, родным.

И навстречу расставанию они шли тоже…

В гостинице «Блю стар» (Катманду, Непал) мне пришлось выслушать все, что они о нас думают.

Они — это, разумеется, участники нашей эверестской экспедиции. О нас — это, собственно, не совсем о нас, книгоиздателях, а о журналистах. Я молчал и слушал. Слушал все, в чем не виноват ни словом, ни делом. Слушал, потому что им надо было высказаться, а мне надо было с ними договориться, чтобы они, не смотря ни на что, писали для книги. Для этой самой книги, которую вы держите в руках. Атака была бурной, а потому и сумбурной. Говорили все враз, перебивая и поддерживая друг друга, мнение было единогласным: с журналистами лучше дела не иметь, потому что пишут они не то, как было на самом деле, а так, чтобы покрасивше выглядело на бумаге. И в результате восхождение на высочайшую гору мира в публикациях выглядит как этакая приятная прогулка: в панамке и с зонтиком. Помню точно, кто-то сказал — в панамке и с зонтиком. Не помню только кто.

Чувствовал я себя неуютно, весь горел (не от жары, в гостинице — кондиционеры), а за свою журналистскую братию. Валя Иванов сидел чуть в стороне, сочувственно улыбался и в нападении не участвовал, но и от нападения не защищал.

Потом кто-то сжалился: вы не обижайтесь на нас, мы привыкли говорить друг другу правду в глаза; в альпинизме иначе нельзя; нельзя, чтобы в горы идти в одной связке и камень держать за пазухой. Ухватившись за эту присказку, начали каламбурить (атака пошла на спад): и так тяжело, а если еще камень… да и вокруг одни камни, а если еще и за пазухой… Я им сказал:

Я не корреспондент, не журналист, не репортер, а книгоиздатель. А авторы наши — вы. Вот и пишите.

Ну да, а вы потом все вычеркнете и оставите только — ура! ура! топ-топ — и на вершине.

Да уж нет, — пообещал им я. — Такого не будет.

Свое обещание сдерживаю. Честно говоря, не ожидал, что эверестовцы так хорошо напишут. Старался не переписывать за них, оставить их стиль, их лицо, иногда не очень, может, ловкие, но выразительные и своеобразные фразы и словечки. Сокращал повторы; но в том случае, когда один и тот же эпизод рассказывается по-разному, — оставлял. Пусть будет разное восприятие, разные точки зрения.

Иногда в воспоминаниях об одном и том же эпизоде расходятся временные показатели — ну что же, люди были в разных ситуациях и для них по-разному текло время.

Очень трудно привести к одному написанию имена-фамилии шерпов. У них нет фамилий в нашем понимании; неясно, какое слово из двух составляющих имя. К тому же наши ребята чаще всего называли их на русский лад: Саней называли Сонама, Борей — Видендру. Поэтому в воспоминаниях имена шерпов оставлены такими, как их запомнили альпинисты. А теперь о слове «шерпа», которое поначалу режет слух. Именно шерпа — таково название этой национальности, а не шерп, как писали раньше, считая порой, что это профессия (гид или носильщик), а не национальность. Трудно привыкнуть к косвенным падежам этого слова — шерпы, шерпой, шерпе, но это не противоречит нормам русского языка — склонение идет по типу слова «чукча». В альпинистской литературе о Непале название поселка Тхъянгбоче передается как Тьянгбоче, что противоречит и произношению и местному написанию. На эту ошибку указала нам консультант нашей рукописи, сотрудница Института востоковедения Академии наук СССР Наталья Марковна Карпович, которая несколько лет жила в Непале. То же самое касается вершины Ама-Дабланг (а не Ама-Даблан или Ама-Даблам, как пишут и в наших и в зарубежных книгах). В заключение хочу от всей души поблагодарить наших альпинистов за участие в книге и поздравить с еще одним восхождением — теперь уже на литературном поприще.