Наконец он утолил свое любопытство и повернул назад, и перворожденные облегченно вздохнули. Но не тут-то было: в последний момент целеустремленно мчащийся к гостинице мимикр вдруг свернул. Немного поплутал по запутанным лабиринтам города, а потом со знанием дела вывернул на переполненную площадь. К чему-то жадно принюхался, игнорируя ошеломительное многообразие запахов, довольно фыркнул и начал решительно протискиваться вперед.

Линнувиэль и Аззар обреченно вздохнули. Ну вот. Интересно, чем этот шумный балаган так привлек разборчивого зверя, что тот надумал поближе на него взглянуть? Народ поет, танцует, веселится… на самодельном помосте кривляется какой-то чудак в темно-красном трико. Рядом играет лютнист, бездарно пытаясь воспроизвести знаменитую эльфийскую колыбельную. Но Торкова лысина… как же отвратительно у него это выходит!

Линнувиэль вытянул шею, пытаясь разглядеть криворукого неумеху, а когда заметил скорчившуюся на помосте обряженную в рванье мужскую фигуру с лютней в руках, едва не застонал: зачем же мучить инструмент? Не умеешь играть — не берись, дай место профессионалам. Вон даже Карраш не выдержал. Кстати, Шранк как-то обмолвился, что он крайне взыскателен к чужой игре, но что могло его заставить… о нет! Этот дурак еще и поет!

— К’саш! — тихо охнул Аззар. — Линнувиэль, его же сейчас прибьют!

Линнувиэль мысленно проследил траекторию движения мимикра и вздрогнул: своенравный зверь целеустремленно продвигался к импровизированному помосту, не отрывая от сидящего на перевернутом ведре музыканта горящего взора. Перворожденные вполголоса выругались и ринулись следом, надеясь предотвратить смертоубийство. Но, преодолев примерно середину пути, озадаченно замерли, потому что тоскливая, как волчий вой под луной, мелодия неожиданно оборвалась, а следом за этим в толпе появилось непонятное волнение.

Линнувиэль напрягся, но ни рыка Карраша, ни вопля укушенного музыканта не услышал — громадный мимикр замер буквально в десятке шагов от лютниста и, наклонив голову, выжидательно смотрел на развернувшееся действо. А посмотреть было на что, да и народу на помосте прибавилось: вместе со вскочившим на ноги и опасно побагровевшим музыкантом теперь там оказалось еще несколько бородачей в таких же размалеванных рубахах. И теперь они горячо спорили с кем-то третьим. Сначала в их голосах преобладало возмущение, но вскоре оно перешло в недоумение, а под конец и вовсе в искреннюю растерянность. Наконец, над площадью повисла тяжелая тишина, а потом самый старший из труппы — широкоплечий мужик с роскошной черной бородой и сломанным носом кашлянул и обернулся к выжидательно замершей толпе.

— Уважаемые жители… — Он снова закашлялся. — Уважаемые… просим прощения за эту досадную паузу, однако наш друг, которого все вы знаете под именем Золотой Дождь, категорически отказывается продолжать выступление… да, все знают, что, кроме него, никто так не умеет исполнять песни перворожденных, однако он отказывается продолжать, потому что среди вас нашелся наглец, который смеет утверждать, что сыграет не хуже.

Народ зашумел, засвистел, заулюлюкал, явно не поверив, что такое возможно, а оскорбленный до глубины души музыкант гордо поднял русую голову и продемонстрировал на удивление молодое лицо.

— Более того, — вынужденно повысил голос бородач. — Этот дерзкий мальчишка готов нам сейчас же продемонстрировать разницу! Да, именно так, вы не ослышались: он утверждает, что может доказать свои слова!

— Охотно, — раздался третий голос, и на помост проворно запрыгнула стройная фигурка в черной курточке и узких полотняных штанах, при виде которой большинство присутствующих презрительно зафыркали, а замершие поодаль эльфы тихо ругнулись.

Белка, не удостоив собравшихся у помоста горожан даже взглядом, выжидательно уставилась на покрасневшего от злости лютниста, чье выступление осмелилась так бесцеремонно прервать.

— Готов поставить полсотни золотых, что сыграю лучше вашего Дождика.

— Что?! — невольно ахнул лютнист.

— Боишься разориться, музыкант? — хищно прищурилась Гончая. — Да ты хоть раз в руках нормальную лютню держал, а? Не эту доску для забивания гвоздей, а что-нибудь поприличнее? У меня аж уши завяли от твоего визга. Не думал, что вообще выдержу подобное издевательство.

— Тихо! — нахмурился бородач, разглядывая ее из-под кустистых бровей, как что-то мелкое и неприятное. — Ты, малец, сперва докажи, что играть умеешь, а оскорблять известного барда не смей.

— Подумаешь, цаца. Был бы он настоящим бардом, взял бы пару уроков у эльфов. Ну и что, что снобы? Играть чужую мелодию на неподходящем инструменте — хуже оскорбления для песни не придумаешь. Был бы здесь кто из остроухих, уши бы ему обрезал, чтоб не зазнавался.

Лютнист сжал лютню с такой силой, что побелели костяшки.

— Так сыграй… будь добр. И так, чтобы я понял разницу, — процедил он, буравя Белку ненавидящим взглядом. — Полсотни твои, если сумеешь.

— Ты спятил?! — немедленно возмутилась остальная труппа.

— Нет. Если у него получится, еще и приплачу.

— Идет, — спокойно кивнула Гончая.

— Но если нет… — зловеще оскалился парень. — Не обессудь: выпорю так, что шкура будет клочьями слезать. Месяц сидеть не сможешь.

— Идет, — повторила она, нимало не смутившись. — Но с одним условием: вы не мешаете мне до тех пор, пока я не закончу. Никто из вас ко мне не притронется. Сами не подойдете близко, пока буду играть, и другим не позволите.

— Договорились, — прошипел лютнист и повернулся к жадно прислушивающейся толпе. — Все слышали? Пока этот… играет, никто его и пальцем не тронет! А если сбежать надумает или обдурить как…