Тиэль смотрит — статуя, похожая на церковную горгулью, присела, кутаясь в крылья, на остатки башни.

Рауд обеспокоен, но не опускает оружия.

— Что это за штука?

— Был — демон. Сейчас просто оболочка.

Словно в подтверждение этого сильный порыв ветра обращает статую в хлопья золы.

Наконец Рауд опускает лазган, но все еще смотрит на две когтистые лапы, оставшиеся на разрушенной башне.

— Что с ними стало?

Тиэль пожимает плечами:

— Завеса снова стала плотнее, полагаю. Демоны ушли вместе с ней. Им трудно удержаться в мире смертных. На Калте больше не осталось настоящих демонов.

Рауд встречается с ним взглядом:

— Откуда вы знаете?

— А ты что, видел их?

— Нет.

— Теперь остались лишь Освободившиеся…

Тиэль выдыхает, долго и сипло, и опирается на танк. Из швов его брони сочится что-то темное.

Рауд видит это.

— У вас кровь…

— Я едва держусь на ногах. Помоги залезть в танк.

Вместе они забираются внутрь. Тиэль приваливается к стене и тяжело дышит.

— Что мне делать? — спрашивает Рауд.

— Оставайся здесь. Если на нас охотятся, то в этой развалине могут и не заметить, но на открытом месте убьют. Я сейчас приду в себя, уже скоро…

Сквозь забрало слышно, как он шипит от боли.

— Остается надеяться, что я быстро приду в себя, — до солнечной вспышки осталось не так много.

Рауд хмурится:

— А с практической точки зрения?

Тиэль смеется над его попыткой съязвить.

— Расскажите, как вы жили на Калте, солдат. Напомните мне, за что мы сражались, после того как нас предали.

Рауд пожимает плечами, глядя в землю:

— Да что там рассказывать. Я был фермером, работал на Воллардских лугах и убирал зерно на корм скоту. — Он молчит, рассеянно перебирая застежки костюма. — Убил надсмотрщика, когда он полез к моей жене. Выстрелом в сердце — он умер сразу.

Тиэль откидывает голову назад, касаясь металлической стены. Он снова болезненно вздыхает.

— Вас осудили за убийство.

Рауд кивает.

— У меня не было доказательств. Я был рабочий, он — надсмотрщик.

Голос его меняется от горечи воспоминаний и потерь. Тиэль его понимает.

— Там остались жена и маленькая дочка. Они умерли еще до войны — полагаю, так лучше. Я думал, погибну в клетке, но вместо этого меня призвали на службу. Осудили, если хотите. — Рауд показывает на шлем Тиэля. — Примерно как вас.

Веселье Тиэля несколько натужно — скорее от боли, чем из-за несогласия.

Потом наступает напряженная тишина. Рауд с минуту ждет, прежде чем ее нарушить.

— Мы же не выберемся из этого танка, да, сэр?

— Может, мы сумеем его запустить. Он мог и восстановиться.

Рауд оглядывается.

— Такое вообще бывает?

Тиэль не отвечает. Его мозг и тело работают, чтобы снова привести его в боевое состояние. Ультрамарины особенно хорошо умеют восстанавливаться. Они делают это быстро и эффективно — лучше, чем другие легионеры. Отчасти поэтому их так трудно убивать. А в последнее время у них было много возможностей для практики.

Тусклый блеск брони в открытом люке «Рино» заставляет Рауда встрепенуться. Он понимает, что задремал, хотя должен был нести стражу. Без хронометра невозможно определить, как долго Тиэль находится в отключке. На горизонте светлеет, и в воздухе все сильнее ощущается жар огня. Скверно. Он медленно подбирается к люку, чтобы получше присмотреться.

Охотники видели их — или, по крайней мере, знают, где они могут прятаться. Они приближаются к развалине — четыре культиста и легионер с уродливой маской на шлеме: сбоку головы торчит единственный рог. О его броню звенят шипастые цепи. Его обнаженные руки — сплошные мускулы, изрезанное клинописью мясо, побуревшее от радиации. В одной руке он сжимает зазубренный ритуальный нож, в другой — тупорылый болт-пистолет, со вторым лезвием в виде штыка.

Рауд понимает, что остались считаные минуты до того, как охотники спустятся в неглубокую воронку, где стоит «Носорог». Он дотягивается до предплечья Тиэля, и тут рука Ультрамарина хватает его за запястье.

Рауд едва не вскрикивает и показывает в открытый люк.

Тиэль все еще не полностью восстановился.

— Сколько? — Он добирается до зрительного окошка и качает головой. — Они близко.

Потом он замечает огненную линию на горизонте.

— Но вон то еще ближе.

Рауд снова на краю люка и целится из карабина.

— Я смогу уложить двоих, прежде чем они заметят нас.

Тиэль чуть наклоняет голову:

— Стало быть, убирал зерно?

— Там, в полях, иногда было нечем себя занять, ну, и, бывало, палили по жестянкам из отцовской лазерной винтовки. Он был в армии, служил снайпером.

— А говорили, — передается через поколение. Бедные жестянки. Значит, двое? Я займусь остальными. Легионер умрет последним.

Рауд кивает. План принят.

Солдат выжидает еще пять секунд и делает первый выстрел. Он выносит глаз ближайшему культисту лазболтом, так что разлетаются ошметки мозгов и осколки черепа. Второй умирает с ожогом на шее — не хуже, чем перерезанная глотка. Оба падают с промежутком буквально в несколько секунд.