– Ну, так приступайте. Очередная репетиция сегодня в шесть. Будете ассистентом режиссера. Дежурства на лесоповале отменяются. Капитана Токаря я предупрежу.

– Не возражаю, – сказал я.

– Приходите без десяти шесть.

До шести я бродил по казарме. Раза два меня хотели куда-то послать в составе оперативных групп. Я отвечал, что нахожусь в распоряжении старшего лейтенанта Хуриева. И меня оставляли в покое. Только старшина поинтересовался:

– Что там у вас за дела? Поганку к юбилею заворачиваете?

– Ставим, – говорю, – революционную пьесу о Ленине. Силами местных артистов.

– Знаю я ваших артистов. Им лишь бы на троих сообразить…

Около шести я сидел в ленинской комнате. Через минуту явился Хуриев с портфелем.

– А где личный состав?

– Придут, – говорю. – Наверное, в столовой задержались.

Тут зашли Геша и Цуриков.

Цурикова я знал по работе на отдельной точке. Это был мрачный, исхудавший зек с отвратительной привычкой чесаться.

Геша работал в санчасти – шнырем. Убирал помещение, ходил за больными. Крал для паханов таблетки, витамины и лекарства на спирту.

Ходил он, чуть заметно приплясывая. Повинуясь какому-то неуловимому ритму. Паханы в жилой зоне гоняли его от костра…

– Ровно шесть, – выговорил Цуриков и, не сгибаясь, почесал колено.

Геша сооружал козью ножку.

Появился Гурин, без робы, в застиранной нижней сорочке.

– Жара, – сказал он, – чистый Ташкент… И вообще не зона, а Дом культуры. Солдаты на «вы» обращаются. И пайка клевая… Неужели здесь бывают побеги?

– Бегут, – ответил Хуриев.

– Сюда или отсюда?

– Отсюда, – без улыбки реагировал замполит.

– А я думал, с воли – на кичу. Или прямо с капиталистических джунглей.

– Пошутили, и хватит, – сказал Хуриев.

Тут появилась Лебедева в облаке дешевой косметики и с шестимесячной завивкой.

Она была вольная, но с лагерными манерами и приблатненной речью. Вообще административно-хозяйственные работники через месяц становились похожими на заключенных. Даже наемные инженеры тянули по фене. Не говоря о солдатах…

– Приступим, – сказал замполит.

Артисты достали из карманов мятые листки.

– Роли должны быть выучены к среде.

Затем Хуриев поднял руку:

– Довожу основную мысль. Центральная линия пьесы – борьба между чувством и долгом. Товарищ Дзержинский, пренебрегая недугом, отдает всего себя революции. Товарищ Ленин настоятельно рекомендует ему поехать в отпуск. Дзержинский категорически отказывается. Параллельно развивается линия Тимофея. Животное чувство к Полине временно заслоняет от него мировую революцию. Полина – типичная выразительница мелкобуржуазных настроений…

– Типа фарцовщицы? – громко спросила Лебедева.

– Не перебивайте… Ее идеал – мещанское благополучие. Тимофей переживает конфликт между чувством и долгом. Личный пример Дзержинского оказывает на юношу сильное моральное воздействие. В результате чувство долга побеждает… Надеюсь, все ясно? Приступим. Итак, Дзержинский за работой… Цуриков, садитесь по левую руку… Заходит Владимир Ильич. В руках у него чемодан… Чемодана пока нет, используем футляр от гармошки. Держите… Итак, заходит Ленин. Начали!

Гурин ухмыльнулся и бодро произнес:

– Здрасьте, Феликс Эдмундович!

(Он выговорил по-ленински – «здгасьте».)

Цуриков почесал шею и хмуро ответил:

– Здравствуйте.

– Больше уважения, – подсказал замполит.

– Здравствуйте, – чуть громче произнес Цуриков.

– Знаете, Феликс Эдмундович, что у меня в руках?

– Чемодан, Владимир Ильич.

– А для чего он, вы знаете?

– Отставить! – крикнул замполит. – Тут говорится: "Ленин с хитринкой ". Где же хитринка? Не вижу…

– Будет, – заверил Гурин.

Он вытянул руку с футляром и нагло подмигнул Дзержинскому.

– Отлично, – сказал Хуриев, – продолжайте. "А для чего он, вы знаете? "

– А для чего он, вы знаете?

– Понятия не имею, – сказал Цуриков.

– Без хамства, – снова вмешался замполит, – помягче. Перед вами – сам Ленин. Вождь мирового пролетариата…

– Понятия не имею, – все так же хмуро сказал Цуриков.

– Уже лучше. Продолжайте.

Гурин снова подмигнул, еще развязнее.