Тем более, что условия эти, как сразу же выяснилось, отличались от предварительного заключения явно в лучшую сторону. Во-первых, столоваться я имел право за свой счет с доставкой готовой еды из расположенного неподалеку ресторана. Даже вино к обеду и ужину дозволялось, хоть и с ограничениями в плане количества. Во-вторых, за отдельную плату меня в камере поили кофием, пусть и не самым лучшим образом сваренным. И, в-третьих, я мог заказывать в камеру книги и газеты в произвольном количестве и ассортименте. Ах, да, совсем забыл, что нормальный ватный матрас, второе одеяло, стирка и глажка нательного и постельного белья вместе с чисткой одежды и обуви также входили в перечень моих прав, осуществляемых за дополнительную оплату. Причем, судя по размеру оплаты этих услуг, жандармы нанимали для их предоставления людей со стороны, а разницу клали себе в карман. Теплый душ был бесплатным при общем с другими арестантами посещении и платным для тех, кто предпочитал принимать его в одиночестве. Умывание с чисткой зубов - то же самое. Бритье - исключительно платное в исполнении местного брадобрея.

Единственным действительно неприятным моментом содержания под арестом, наглядно подтверждавшим тот факт, что свободы я все-таки лишен, стал запрет что-либо писать, за исключением прошения на высочайшее имя о помиловании. Однако, поразмыслив, я решил такое прошение не подавать. Если наверху посчитают, что сидеть под арестом некий Феотр Миллер не должен, вопрос решат и без всяких прошений.

Кстати, Ани все-таки выжил, и, похоже, находился в начале пути к выздоровлению. Удивительно, но это известие я воспринял даже с каким-то удовлетворением. Помню, когда я в лесу убивал мерасков, пытавшихся похитить Лорку, потом тоже было удовлетворение, но по прямо противоположному поводу. Похоже, здешняя действительность становится для меня своей, раз жизнь имперца, пусть и моего личного врага, для меня дороже жизней врагов Империи...

Газеты я затребовал, начиная с дня, следовавшего за дуэлью. Хех, было там что почитать! 'Коммерческий вестник' разразился аж несколькими статьями, живо и ярко расписывавшими, как их корреспондент г-н Миллер храбро защищал свое честное имя, каковое попытался поставить под сомнение недобросовестный фабрикант Ани (именно так, без добавления 'г-на'), и задавался вопросом, а был ли вообще названный нарушитель императорского указа вправе требовать удовлетворения за честное оповещение публики о его художествах, сделанное господином Миллером? Несколько позже тот же 'Коммерческий вестник' порадовал сообщением о том, что Императорская Надзорная Палата предъявила посудному фабриканту обвинения сразу по нескольким параграфам Уложения о наказаниях. Понятно, что газета поставила это себе в заслугу - ну как же, именно на ее страницах махинации, ставшие предметом обвинений, были явлены почтеннейшей публике и государеву оку!

Но я-то знал, что ухищрения Ани государево око обнаружило куда как раньше! Думаете, откуда я взял фактуру для написания той самой статьи? Правильно, мне ее Кройхт и дал. И вот что мешало Надзорной Палате начать производство по делу Ани сразу же, не давая ему времени на такие выходки? Да уж, список вопросов, которые я задам Павлу Андреевичу, как только покину гостеприимные стены гауптвахты, рос не по дням, а по часам.

Ладно, до вопросов, и, надеюсь, ответов, время еще дойдет. Пока же я радовался за Дейка Виннера, автора тех статей, молодого подающего надежды журналиста, только недавно принятого на работу в 'Коммерческий вестник'. Паренька этого, несомненно талантливого, несмотря на юный возраст, борзописца, я учил и натаскивал лично, и теперь сей способный ученик радовал меня своими успехами. Непривычные местным щелкоперам особенности белого и черного пиара парень схватывал, что называется, на лету. Вот и правильно, не все же мне одному тут на газетном фронте геройствовать!

А еще меня примиряла с действительностью возможность сколько угодно читать и размышлять. Для размышлений, кстати, неплохо подходили ежедневные часовые прогулки по внутреннему двору гауптвахты. Общение между арестантами на прогулках жандармы не приветствовали, хоть и пресекали его окриками, а не рукоприкладством, а вот думать если бы и запретили, то в гробу я такие запреты видал. Так что голова у меня работала, работала много и продуктивно, и я уже вовсю предвкушал, с какой скоростью буду изводить бумагу, когда, наконец, выйду отсюда.

Но, как известно, человек предполагает, а те, кто выше, располагают. И в отношении сроков выхода из узилища я, как вскорости выяснилось, некисло так ошибался. Уже на двенадцатый день моего ареста я был вызван к начальнику гауптвахты, где получил документ о прекращении ареста, после чего меня препроводили к выходу. И на свободе встречал меня лично мне знакомый порученец государственного лейтенанта-советника Кройхта.

– Да пойми ты, Федор Михалыч, разбираемся мы с этим делом!
– в сердцах выпалил Петров, выслушав от меня не самые лестные слова в свой адрес.
– Запутано там все качественно, черт бы их побрал... Ясно одно только: тебя хотели убрать. И сработали, уж поверь мне, грамотно. Мы, конечно, тоже не безрукие, можем кое-что, как видишь. Тебя вот из-под ареста вытащили... Да и ты молодец - подстрелил козла этого!

– Так, Пал Андреич, - ну да, и я молодец, и 'золотые орлы' не безрукие, но беседу надо переводить в более конструктивное русло, - давай-ка мы забудем оба, что я тебе сейчас наговорил, и ты мне подробно расскажешь, кто и как хотел меня убрать. Уж согласись, право знать это я имею.

– Имеешь, это точно, - признал Петров.
– Вот только кто такой умный оказался, я пока и сам не знаю. А как это делалось, расскажу, что уже накопали. Только давай мы с тобой для начала за твое освобождение примем по чуть-чуть, а то прямо как не свои?

Ох, сопьюсь я с Петровым когда-нибудь... Это он там у себя в исполкоме привык по любому поводу водку в себя вливать, а я до попадания и не каждый день вспоминал даже, что такая вещь как водка вообще на свете есть. Но сейчас, пожалуй, и правда выпью.