Эеншард схватил его за плечи, но туманные глаза закрылись, а тело окончательно обмякло.

– Каково это, напоить любимого брата ядом? – спросил насмешливый голос.

Эеншард нервно обернулся. Стоило ему отпустить плечи мальчика, и он безжизненно рухнул на кровать, опрокидывая голову, как сломанная кукла.

Жреца не было, зато в дверях стоял Шадиф и криво улыбался.

– Ты!

Не желая ни о чем думать, Эеншард, вскочил на ноги, схватил Шадифа за жилет и попытался швырнуть на пол, но брат уцепился ему в бок и, падая, утащил его за собой, внимательно глядя в бешеные черные глаза Эеншарда.

Третий принц не думал о том, что происходит. Пользуясь возможностью, он уселся на Шадифа и с размаху ударил его кулаком по лицу. Шадиф ударил его в правый бок, вызывая тупую противную боль в почти зажившей ране, оставленной львами. Этот удар сбил Эеншарду дыхание, но Шадифу было мало, он схватил его за правую руку и внезапно укусил туда, где успели закрыться раны от львиных клыков.

Эеншард замер. Шадиф тоже. Его глаза не были безумными, он внимательно смотрел на Эеншарда, не шевелился, только сжимал зубами руку до боли и в то же время без звериных попыток прокусить загорелую кожу.

Эеншард сглотнул. Он никогда не смотрел так долго в глаза старшего брата и никогда не видел их такими серьезными.

Отпустив руку, Шадиф тихо спросил:

– Знаешь, чего хочет от тебя Эймар?

– Чего? – прошептал Эеншард машинально.

Он смотрел в глаза брата, но видел перед собой какого-то другого, не знакомого ему человека.

– Он хочет, чтобы ты убил отца, - тихо, но уверенно говорил Шадиф.

Он не смеялся, не улыбался как безумец и явно не пытался насмехаться. Он был серьезен, и это почти пугало.

– Он никогда не даст подобного приказа, - продолжал шептать Шадиф. – Он будет доводить тебя до отчаянья, а когда ты бросишься как зверь на короля, ты станешь не нужен, и тебя казнят за измену. Убей Эймара, а я убью отца. Когда меня арестуют, ты поможешь мне сбежать. Я заберу своего единственного сына, и ты больше никогда нас не увидишь.

Эеншард молчал, глядя на брата. То, что он слышал, никак не вязалось с тем, что он знал.

Шадиф усмехнулся, но не было в этой усмешке безумия, только горечь.

– Не смотри на меня так. Каждый выживает по-своему, кто-то убегает на войну, а кто-то притворяется полоумным. Меня тошнит от дворца, и я с радостью перережу нашему отцу глотку, просто умирать просто так не хочется. Что ты молчишь?!

Эеншард не ответил. Он просто не мог ответить.

– Чего ты ждешь? Сегодня Крант, а кто завтра? – спросил Шадиф. – Ты? Я? Эмартан? Дерша? Может быть, Улия? Или моя Асвен? Кто? Понял? Если понял, то давай, ломай мне нос, а отвечу тебе тем же, и с громким смехом начну звать стражу. Отца это позабавит.

Эеншард, застывший с занесенной для удара левой рукой, стиснул зубы, но ударить не смог. Вместо этого, он просто встал, отступая от Шадифа.

– Эй! Ты в своем уме? – спросил Шадиф, садясь на пол. – Это все еще я, тварь, измывавшаяся над тобой, сволочь, убившая Эраста. Ну! Где твой гнев?!

– Уйди, - с трудом выдавил Эеншард.

Увидев эти глаза, он уже просто не мог ударить Шадифа.

– Просто уйди, - просил он, отступая.

Шадиф вскочил на ноги и двинулся на него.

– Как же меня тошнит от этой правильности, - прошипел он сквозь зубы. – Какой во всем этом смысл? Шардар вон был правильным, и толку, его мать, которая разозлила отца, жива, а его нет. Крант хотел, чтобы все было по чести, и что с ним стало? Очнись, это там, на войне, есть свои и чужие, а здесь нет ни тех, ни других, здесь только безликие фигуры. Или ты используешь их, или они используют тебя!

Он подошел очень близко, прижав Эеншарда к стене, и буквально рыкнул ему в лицо.

– Думай, только не уверен, что у тебя есть на это время.

Сказав это, Шадиф отступил.

Эеншард же невольно, почти автоматически поймал его за жилет сзади и чуть его оттянул.

Шадиф обернулся и усмехнулся той его обычной полоумной улыбкой.

– Забавно, - прошептал он, но расстегнув единственную застежку жилета, позволив ему съехать с левого плеча.

Эеншард сразу отпустил ткань и отступил, сглотнув неприятный ком у горла. Спина Шадифа едва отличалась от его собственной. Она вся была изрезана грубыми шрамами, за которыми в сете полос почти не узнавалась нормальная кожа.