— Ладно. Никаких разговоров. Обещаю, — я делаю всеобщий знак застегивания губ и выбрасывания ключа.

Она смотрит на меня задумчиво, затем покорно вздыхает и собирает свои вещи.

— Прекрасно. Мы можем подняться в учебный кабинет.

— Серьезно? — не могу скрыть своего удивления.

— Конечно. Твой зловещий замысел взять меня измором, пока не останется лишь оболочка женщины, явно срабатывает. Ну, знаешь, как следователь ФБР, избивающий преступника, или малыш, просящий конфету.

— Или как хорошее вино.

— Нет, не как хорошее вино. Прямо противоположное хорошему вину.

— Как скажешь, Джим, — когда она поднимается с сумкой, ноутбуком, и учебниками, я тянусь к ним. — Давай сюда. Я понесу твои вещи.

— Ой, какой джентльмен.

— В любом случае ты слишком миниатюрная и изящная, чтобы нести все это дерьмо. Это вредно для твоей спины.

— Ты... — ее голос полон удивления, Джеймс поднимает брови. — Ты считаешь меня изящной?

Я бросаю на нее взгляд.

— Ага.

Когда мы устраиваемся в кабинете, сидя друг напротив друга в уединенной, похожей на конференц-зал комнате, Джеймсон хватает лишь на семь минут, чтобы нарушить молчание. Полностью закрытое, с одним лишь узким окном в двери, изолированное помещение в конце коридора, и тут тихо.

Стояла гробовая тишина. Пока…

— Так, как прошло свидание с Сид?

Я сдерживаю улыбку. Все думал, когда же будет поднята эта тема, и она не разочаровывает.

— Отлично, — говорю я весело. — Она прекрасна.

Опять тишина. А потом…

— Так... о чем же вы говорили? — Джеймс — воплощение хладнокровия и безразличия, ее черты всегда неподвижны.

— Ну, знаешь, о разном.

— Например?

Например, касательно тебя.

— Зачем столько вопросов?

Она пожимает плечами.

— Просто любопытно. Сид была на седьмом небе, когда вернулась домой. Ты должно быть действительно положился на свой шарм.

Нет, ни в малейшей степени. Вместо этого отвечаю:

— Или, может, Сидни просто легко уложить.

Джеймсон напрягается, рот кривится в неодобрении.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду, — мой смысл ясен.

Тишина.

Значит, она игнорирует меня, склоняет голову и пишет в своей тетрадке, звук ее ручки отражается от стен с каждым тяжелым штрихом.

— Нет, не знаю, — ее голос тихий, чуть громче шепота.

Я чувствую себя таким козлом.

— О, расслабься, ничего не произошло. Я нахрен стебусь над тобой.

Она не в восторге от моих выходок или сквернословий.

— Ты довольно часто используешь это слово.

— Верно. Это охренительное слово.

Она приподнимает голову, и ее щеки красные. Зардевшиеся. Пылающие.

И все от использования одного слова. Я решил посмотреть, как далеко я могу завести ее.

— Тебе не нравится? — я делаю ударение. — Хрен?

Ноздри раздуваются, лицо становится краснее — если такое возможно — а глаза сияют ярко-голубым. Ясные. Чересчур остекленевшие.

Рассеянные. С отяжелевшими веками. Заведенные чуждым ей языком.

— Хрен — мое любимое, — успокаиваю я мягко. — Слово, я имею в виду.

Прочищая горло, Джеймс склоняет голову, чтобы изучить меня, напряженный голубой взгляд падает на мои губы и задерживается там, следя за моим ртом, когда я говорю.

— Лично я считаю, Джеймс, что это одно из самых универсальных слов в английском языке. Разве нет?

Один слабый, отрывистый кивок, и я вижу, как сокращается гортань, когда она сглатывает.

— Просто послушай разок: Хреееен, — я жалобно растягиваю звук, страдальчески, слово раздается в медленном, мучительном стоне, как звучало бы при приближающемся оргазме.

— Нахрен, — я добиваю. — Похрен. Отвали на хрен.

Теперь она беспокойно вертится на своем стуле.

— Я уловила, Освальд. Можешь уже прекратить.

Но я не останавливаюсь.

— Иди ты на хрен. А еще лучше, иди на мой хрен, — проклятие слетает с моего языка как приказ к действию.