— Нет. У меня другие планы. — Он отталкивается от двери и выпрямляется. — Пойдем со мной.

Звучит как приказ, но с мягким, словно масло, напором, скрытым за требованием.

— А куда ты собрался?

Это тактика затягивания, потому что, ну кого я обманываю? Пойду с ним, куда бы он ни направлялся. Однако я не хочу, чтобы он это знал.

Габриэль сверкает еще одной редкой полноценной улыбкой, еще сильнее разрушая мою решимость.

— Это секрет. Чтобы узнать, ты должна пойти.

Драматическим жестом я кладу руку на сердце.

— Черт с тобой, Солнышко, ты использовал против меня мою же слабость.

— Любопытство сгубило кошку. Да, я знаю. Это означает, что сопротивляться ты не можешь. — Он кивает на дверь. — Идем, Болтушка. Вся ночь впереди.

Сейчас два часа ночи, но Мадрид только разогревается. Я собираюсь застегнуть крошечные пряжки босоножек на высоких каблуках, но останавливаюсь.

— Они подходят для того места, куда ты меня ведешь, о, таинственный?

Скользнув взглядом по моим голым ногам к месту, где небесно-голубой сарафан прикрывает бедра, он слегка прикрывает веки и делает непроницаемое выражение лица.

— Ты красавица.

О, этот голос, такой рокочущий и грубый, глубокий и богатый, как горячее какао и намазанный маслом тост! Одному мужчине не стоит обладать такой властью. Два слова не должны заставлять мои бедра сжиматься, а кожу — становиться чувствительной.

Может, именно это заставляет мои ступни подняться на носочки, чтобы представить ноги в наилучшем свете?

— Уверен?

Провожу рукой по бедрам, приподнимая подол, чтобы показать немного больше кожи.

Ноздри Габриэля трепещут. Широкая мускулистая грудная клетка расширяется и медленно сужается, когда он выдыхает. Столь явная попытка успокоиться посылает через меня поток чистого тепла, а колени почти подгибаются.

— Софи, — произносит он тихо и натянуто.

— Да?

Черт, слова звучат с таким придыханием!

— Кончай валять дурака.

Я широко улыбаюсь. Попался. Пожимаю плечами и позволяю подолу опуститься на ноги прежде, чем направиться в сторону двери, немного сильнее покачивая бедрами.

Он идет следом с ворчанием, которое может означать как раздражение, так и веселье, трудно сказать. Но я знаю одно: этого человека нужно дразнить и бросать ему вызов больше, чем кому-либо из моих знакомых. Иногда я спрашиваю себя, не ждал ли он этого, не сходил ли с ума от скуки?

Или ждала только я? Теперь все ощущается странным и вовсе не таким, как было раньше. До того, как я начала двигаться по жизни. Теперь я осознаю каждый шаг. Я ощущаю его руку, зависшую над моей поясницей, когда он идет рядом, и ровное дыхание, когда мы спускаемся в лифте.

Предвкушение пронзает меня, и это не потому, что мы выходим вечером, это потому, что я с ним.

Молча мы спускаемся по лестнице и идем к арендованной машине. Не важно. Это комфортная тишина, такая, какая бывает с человеком, которого знаешь вечность. Полагаю, совместный сон сделал происходящее таким.

Он привозит нас в клуб с длинной очередью снаружи. Не удивляюсь, когда подъезжаем прямо к входу, и кто-то проводит нас внутрь к огромному негодованию людей в очереди.

Внутри клуб забит. Красивые женщины, практически раздетые, извиваются и раскачиваются в такт музыке. И с явным интересом наблюдают за передвижением Габриэля. Несколько рук протягивается, чтобы погладить, пробегая по его плечам и рукам. Одна смелая дама даже умудряется схватить его за задницу.

Я даже не осознаю, что шиплю на нее, словно кошка, пока Габриэль не берет меня за локоть и не уводит оттуда.

— Спрячь когти, Болтушка. Моя честь в безопасности.

— Я почти уверена, что называть женщин кошками — это сексизм, — отзываюсь я, не обращая внимания на то, что сама секунду назад думала о себе так же.

Он не удостаивает меня взглядом.

— Сдам свою карту феминиста по возвращении домой.

Домой. Нет, не буду слишком сильно наслаждаться этим словом. Это временно. Все это временно. И если буду повторять достаточное количество раз, в конце концов, сама в это поверю.

Габриэль прокладывает дорогу в бар, а я осматриваю сцену, пока делает заказ. Затем возвращается с двумя холодными коктейлями.

— Черный мохито, — произносит, передавая мне один. — Очевидно, фирменный.

Видеть его выпивающим — настолько редкое событие, что, когда он это делает, я замечаю:

— Ты не увлекаешься выпивкой, потому что твой отец...

— Был алкоголиком? — подсказывает он сухо. — Частично. И мне не нравится терять контроль.

— Нет. Я и не предполагала, что ты станешь.