С учетом высказанного заявителем мнения о том, что заинтересованные лица могут скрыть следы преступления, в частности, перезахоронить останки В. Ножкина и Курнева, а также устранить самого заявителя, полагаю целесообразным в интересах следствия принять необходимые меры по недопущению разглашения полученной информации".

Мукусеев положил серенькие листочки на полированную поверхность стола. От них тянуло смертью — жестокой, подлой и бессмысленной… ненавистью… мародерством… Он положил эти листочки, написанные тяжелым, бюрократическим языком, и посмотрел на Директора. Или сквозь Директора — в окно, где трепыхалась плотная августовская листва лета 93-го. Издалека до него донесся голос:

— Владимир Викторович! Владимир Викторович, с вами все в порядке?

— Да, — ответил он механически, — да, со мной все в порядке.

— Побледнели вы как-то нехорошо, — сказал Прямиков. — Поверьте, что нас эта информация тоже не обрадовала. Да она, собственно, еще и не проверена надлежащим образом.

— Вы думаете, что она может оказаться неверной?

— Мы считаем информацию достоверной только тогда, когда она получила подтверждение из разных, независимых друг от друга, источников.

— Я думаю, — сказал Мукусеев, — нужно ехать в Югославию.

— Именно об этом я и хотел с вами поговорить, — произнес Прямиков. — Проверить информацию заявителя можно одним-единственным способом — вскрыть захоронение и провести необходимые экспертизы. Все это, однако, в достаточной степени сложно… Догадываетесь, почему?

— Я полагаю, Евгений Максимович, что вы имеете в виду политическую подоплеку дела.

— Совершенно верно. Если информация подтвердится, а она, как нам кажется, вполне может подтвердиться, то мы все окажемся в весьма непростой ситуации. Разумеется, сербам очень бы не хотелось такого развития событий… Формально мы можем послать запрос по линии Генпрокуратуры, и сербские власти приступят к проведению необходимых действий. Вот только можем ли быть уверены в том что все будет сделано… как бы это помягче сформулировать?… что все будет сделано добросовестно?

— Нет, мы не можем быть в этом уверены.

— Я тоже так считаю, Владимир Викторович. Мы не можем даже раскрыть сербским властям имя заявителя. — Прямиков кивнул на лист бумаги с информацией. — Я никоим образом не хочу кинуть тень на все сербское руководство но… но я с сожалением вынужден констатировать, что среди них могут оказаться люди, которые захотят «подкорректировать» ход следствия.

— Вы, Евгений Максимович, хотите сказать, что свидетеля могут…

— Навряд ли… Но свидетель может вдруг изменить свои показания. Или «забыть» место захоронения. Или уехать куда-нибудь срочно… вы понимаете?

— Понимаю, — кивнул Мукусеев. — Что вы предлагаете?

— Нужно ехать на место, Владимир Викторович. В Костайницу. Проконтролировать ход следствия на месте. Разумеется, я мог бы поручить это своим сотрудникам. Но они не обладают соответствующим статусом. В то время как вы, Владимир Викторович, депутат Верховного Совета, председатель соответствующей комиссии. Вы — лицо легальное, официальное. Проигнорировать вас невозможно… Я хотел бы просить вас отправиться в Костайницу и лично возглавить работу на месте.

— Я готов, — ответил Мукусеев.

— Минуту, — поднял руку Прямиков. — Минуту, выслушайте меня до конца, Владимир Викторович. Дело, которое я вам предлагаю, отнюдь не безопасно. Ваш высокий официальный статус поможет вам в налаживании контактов с официальными же лицами. Но навряд ли он поможет в ситуациях иного рода. В Югославии фактически идет война, по стране бродят множество вооруженных групп. От неких «идейных» отрядов до откровенных уголовников. Разумеется, вы поедете не один. Вот товарищ Широков отправится с вами. Сотрудник Генеральной прокуратуры поедет вместе с вами. Но! Но, учитывая обстановку в Югославии и характер вашей миссии, я обязан вас предупредить вас о возможных эксцессах. И даже опасности для жизни.

— Я готов, — повторил Мукусеев.

Когда журналист Мукусеев в сопровождении Широкова вышел, Прямиков достал из ящика стола пачку «Мальборо» и зажигалку… У зажигалки была своя история — ее подарил Директору разведчик — нелегал, отработавший почти десять лет в Западной Европе. Но это совсем другая тема… Прямиков щелкнул крышкой и крутанул колесико. Последние годы он старался курить меньше, лимитировал количество сигарет, отпущенных на день.

Он закурил, убрал в стол зажигалку и подошел к окну. Директор был искренне озабочен «делом Ножкина и Курнева». Сегодня, как всегда по понедельникам, он был с докладом у президента. Еженедельно, а при необходимости — чаще, ректор СВР докладывал президенту о ситуации в мире. Ежедневно и круглосуточно одиннадцатитысячный кадровый состав СВР качал, качал и качал информацию, поступающую от агентов через зарубежные резидентуры, от средств радиоперехвата, космической разведки и, разумеется, из огромного количества открытых источников. Тысячи сотрудников СВР круглосуточно анализировали этот огромный массив информации и готовили документы по обширнейшей проблематике. А проблем у преданной и ослабевшей России хватало… Зато очень остро не хватало государственного мышления руководителям России.