Билл поднялся, постанывая из-за боли в ударенной груди, и пошел, шатаясь, к двери. Там его встретил Карлоский:

– Ты в порядке, Билл?

– Да, рад видеть тебя живым. Думал, угробил тебя.

– Нет. Я обдурил стального ублюдка. Смотри!..

Он указал через открытое пространство депо в сторону противоположной стены, где девочка карабкалась в одно из этих похожих на замочную скважину, оформленных в стиле ар-деко отверстий, через которые Маленькие Сестрички проникали в скрытые проходы. Пробираясь по этим проходам, они доставляли собранный АДАМ в лаборатории Райана.

Маша или не Маша? Он никогда не узнает. Она просто исчезла в стене.

Большой Папочка терпеливо ждал возле этой огромной замочной скважины возвращения Маленькой Сестрички.

Билл покачал головой и отвернулся с болью, он хотел сейчас одного – пойти домой, к Элейн.

В очередной раз его решимость покинуть Восторг усилилась. Он должен вывезти семью обратно на поверхность. Обратно к небу, солнцу и свободе…

– Райан и АДАМ, АДАМ и Райан… все эти годы исследований, но был ли я настоящим хирургом до того, как встретил их? Как мы звенели своими скальпелями и игрушечной моралью! Да, мы могли вырезать фурункул там, убрать лишнее здесь, но могли ли мы изменить что-то на самом деле? Нет! Но АДАМ дал нам средства для этого, и Райан освободил от фальшивой этики, которая тянула нас назад. Измените вашу внешность, измените ваш пол, измените вашу расу! Изменить это в вашей власти, ни в чьей больше!

На докторе Штайнмане были его покрытый кровью хирургический халат, шапка, руки скрывали резиновые перчатки. Он нажал на «паузу» на маленьком магнитофоне, что лежал на пышной груди светловолосой пациентки, и повез медицинскую кровать, под колесами которой тихо зашуршала вода, сочившаяся через пол операционной. Он напевал себе под нос песню «Если бы мне было все равно» 52 группы «Inc Spots», заглушая стоны пациентки, которая была привязана к «каталке»:

– Был бы я уверен, что это точно любовь? Было бы все это правдой, если бы мне было все равно… на… тебя!

Он подтолкнул ее под ослепительный свет хирургической лампы и полез в карман за своим любимым скальпелем. Утомительно делать все без медсестры, но ему пришлось убить сестру Чавез, когда она начала возмущаться о его попытках угодить Афродите, начала угрожать сдать его констеблям. Конечно же, он убил ее только после того, как проделал несколько прекрасных экспериментов над ее кукольным лицом. Лицо Чавез все еще было у него, лежало где-то в холодильнике среди других лиц, что он срезал и законсервировал; рядом с лицами пациентов, которые отдали свои жизни во имя его идеального слияния науки и искусства. Ему действительно стоит постараться систематизировать эти консервированные лица.

Штайнман замер, чтобы полюбоваться, как в последний раз женщина корчится в своих путах. Она использовала какой-то второсортный плазмид, пытаясь взломать игровой автомат в «Форте Веселом», и его приятель, художник Сандер Коэн, владелец того казино, поймал ее. Становилось все сложнее находить пациентов-добровольцев. Он думал, что, может, к нему снова придет Диана МакКлинток. Он жаждал перекроить ее в совершенно иной манере, поддавшись своему эстетическому капризу, дать ей по-настоящему необыкновенное лицо. Можно достать плазмид «Телекинез» и использовать его, чтобы сформировать лицо Дианы изнутри, телекинетически обратить его в нечто прекрасное.

Они все были уродливы, по правде говоря, так обыкновенны. Они старались недостаточно упорно, чтобы сделать себя сосудами, достойными Афродиты.

– Они омерзительны, омерзительны в самой своей сути, – пробормотал он.

Ни один нож не был достаточно остр, чтобы вырезать эту мерзость. Он пытался, и пытался, и пытался, но они всегда были или такими жирными, или низкими, или… обыкновенными. Штайнман цыкнул, когда блондинка неразборчиво закричала на него сквозь кляп. Какое-нибудь оскорбление, скорее всего.

– Моя дорогая, я бы с удовольствием сделал тебе анестезию, чтобы скрасить твой опыт, правда, сделал бы; но у меня осталось совсем мало анестетиков, и как-никак есть что-то не очень эстетичное в работе над потерявшим сознание пациентом. Когда они без сознания, кровь едва-едва брызжет, в их глазах нет одержимости богом ужаса, и какое тут может быть удовлетворение, спрашиваю я тебя? Мне, наверное, надо остановиться и принять еще немного АДАМа и касания ЕВы… Ох, постарайся оценить это, моя дорогая, оценить как жертвенный эстетический опыт. Жертва Афродите! Я и Сандер Коэн разговаривали о том, чтобы устроить представление на сцене – одну из моих маленьких операций. Можешь себе представить? Пластическая операция под незаурядную музыку? Беда только… – Он наклонился к дико распахнутым глазам пациентки, доверительно зашептав: – Беда только в том, моя дорогая, что Сандер Коэн совсем обезумел. Псих. Из ума вышел! Ха ха-аа! Я не должен с ним общаться, с этим сумасшедшим. Мне надо заботиться о репутации.

Он снова нажал кнопку на магнитофоне и прокашлялся, прежде чем сделать еще одну бессмертную запись:

– С генетическими изменениями красота больше не цель и даже не добродетель. Это моральное обязательство. И все же АДАМ открывает новые проблемы перед профессионалом, – наговаривал он на пленку. – Когда повышается качество ваших инструментов, то же самое происходит и с вашими стандартами. Когда-то я был рад убрать одну-две бородавки или превратить настоящего циркового урода в нечто, что не стыдно представить на свет божий… – сказав это, Штайнман начал рассекать лицо женщины, довольный тем, что не поленился и закрепил ее голову – она задрожала в агонии, когда он отрезал ее щеку.