– Да, София! Я прослежу, чтобы вся паства узнала!

Лэмб положила руку на его голову, благословляя. Уэльс почувствовал, как по телу прошла дрожь от ее прикосновения, он опустил голову и заплакал от радости…

Салливан волновался за старшего констебля Харкера. У СК была такая отдышка, словно он только что пробежал две мили, но Салливану было чертовски хорошо известно, что этот человек просидел за своим столом как минимум полчаса. Одна из сигарет Харкера все еще дымилась на краю пепельницы-ракушки. Он сидел здесь, тяжело дышал, пялился в пустоту, барабанил веснушчатыми пальцами по столу. Старший констебль – низкий толстый человек с двойным подбородком и редеющими рыжими волосами, в черном потертом костюме. Он, судя по всему, не брился уже пару дней.

– Ты просил меня зайти, Харкер, помнишь? – спросил Салливан, садясь напротив него. – Ты в порядке? Выглядишь немного помятым.

– Конечно. Я... я в порядке, – Харкер невольно начал теребить значок констебля на лацкане пиджака. – Просто иногда задумываюсь, – он быстро взглянул на дверь, чтобы убедиться, что она закрыта, – не сделал ли я ошибку, приехав в Восторг.

Салливан усмехнулся:

– Не думай, что ты в этом эдакий одинокий рейнджер. Я почти не знаю людей, которые бы иногда не чувствовали себя так же.

Харкер кивнул, пожалуй, слишком торопливо:

– Но ведь есть все еще и истинно верующие, шеф. Как Риццо, Уэльс. Райан, разумеется. Этот ненормальный Сандер Коэн. Может быть, и МакДонаг. И, конечно, те, кого мы потеряли, как Гриви…

– Да, стыдно за Гриви – он вел себя слишком самоуверенно, ходил повсюду, как хозяин. Они чуть и Билла не забрали заодно.

– Я не знаю. У меня плохое предчувствие обо всем этом, шеф. Я благодарен вам за то, что вы доверили мне этот пост. Но лучше мне было оставаться в Штатах и, знаете, заниматься чем-то другим…

– Ты и я, мы со значками, приятель, и слишком стары, чтобы что-то менять, – он отчетливо видел, что Харкер напуган, очень напуган. – Что это? В смысле, есть что-то, что выбивает тебя из колеи. Что-то вполне определенное. Почему ты позвал меня?

Харкер раздраженно потер большим пальцем поросль двухдневной щетины и полез в ящик стола. Он достал оттуда пистолет, встал, спрятал оружие в карман пиджака и произнес:

– Я покажу вам, пойдемте.

Они вышли в коридор, где терпеливо ждал Карлоский с дробовиком в руках. Салливан держал этого русского при себе, когда Великий в нем не нуждался. Вчера его дробовик разорвал сплайсера-паука на две половины и спас шкуру Салливана.

Карлоский кивнул Харкеру, тот лишь хмыкнул и прошел мимо него, топая по коридору на своих коротких толстых ногах, держа одну руку в кармане на рукояти пистолета.

Старший констебль провел их за угол, мимо черного охранника, который открыл перед ними дверь, ведущую в тюремный блок. Они прошли вдоль ряда запертых камер. В тех, что находились по левую сторону, содержались мутанты с низким уровнем ЕВы, их можно было держать под стражей. Они бесконечно болтали и выпрашивали плазмиды. Одна дикого вида женщина с изуродованным мутацией лицом плюнула в посетителей через зарешеченное окошко двери.

Это место было куда грязнее и безумнее «Персефоны». «Изоляционный объект» не был переполнен обезумевшими сплайсерами, а всего лишь политическими заключенными.

Наконец-то Харкер остановился у пятнадцатой камеры, возле которой стоял, опираясь о металлическую стену, крупный констебль с взволнованными синими глазами и плотоядной улыбкой, в руках у него был Томми-ган.

– Здор'ово, шеф, – сказал Кавендиш.

– Чуть меньше часа назад, – начал Харкер тихо, когда Салливан и Карлоский нагнали его у двери камеры, – мы доставили сюда свихнувшегося сплайсера. Он был наполовину раздет, лицо сильно искажено из-за плазмидных мутаций, все как обычно. Когда мы нашли этого говнюка, в одной руке он держал вроде какой-то рыболовный крюк весь в кровище, а во второй – женскую голову. Ее голову, отрезанную от тела, вы понимаете? Прямо под подбородком! Ровно так! Брюнетка. Должно быть, была красавицей. Мне кажется, я мог видеть ее в «Форте Веселом», у шеста в клубе, – он облизнул губы, смотря вперед, на восемнадцатую камеру. – Ну, этот сплайсер как бы прижимал эту голову к груди, как ребенок куклу. Он храпел! Пат Кавендиш надел на него наручники и попытался разбудить, но парень был слишком истощен. Так что Патрик вызвал подмогу и доставил этого сукиного сына сюда, посадил его в семнадцатую камеру. Голову отправили в морозильник, на случай если вы захотите ее опознать.

– Ну да, – пожал плечами Салливан, – не первый сплайсер-убийца, которого мы тут закрываем. Достаточно безумный, но многие из них такие. У него, наверное, закончилась ЕВа, он устал, его плазмиды нуждались в перезарядке, решил вздремнуть… вот вы и поймали его. Райан сказал отправлять таких ребят Гилу Александру для этих… экспериментов. Суд проведем завтра утром…

Кавендиш презрительно хмыкнул:

– Друг мо-о-й! Вы, кажется, все неправильно поняли!

Салливану не нравился тон Кавендиша. Да что там, ему не нравился Кавендиш в принципе. О таких говорят «в семье не без урода». Наполовину ирландец, наполовину саффолкский брит. Оскал волчий. Любил бить заключенных. Зато был хорош в бою.

– У него ничего не заканчивалось, – продолжил Кавендиш, – напился он до отключки. В смысле, пахло от него так. И проснулся он с полным зарядом. В последний раз, как я смотрел, он был в восемнадцатой.

– То есть, в последний раз, когда ты смотрел?

– Появился новый плазмид на рынке, – сказал Харкер почти шепотом, его взгляд метнулся к восемнадцатой камере, – скорее на некоем черном рынке. Фонтейн не выпустил это в открытую. Этот плазмид сводит покупателей с ума в рекордно короткие сроки. И при этом делает их самими опасными существами во всем городе, если задуматься. Но, мне кажется, что они слишком безумны, чтобы использовать это против Совета. Слишком подчинены своим импульсам…