— Так точно, — ответил Прохор и повторил приказание.

— Вопросы есть?

— Никак нет.

— Исполняй, — сказал Император. Кивнул на прощание ошарашенным жертвам, сел в коляску и уехал в Зимний дворец, сопровождаемый лишь одним экипажем. В этот раз по прямой, для разнообразия.

А пока ехал — думал. Он же читал доклады по делам полиции. Но почему-то совершенно не придал значения тем словам. О другом, видимо, думал. Санкт-Петербург не просто так назывался уголовной столицей России там, в будущем. И Николай Александрович как-то слышал историю о том, что таковым он стал еще в XIX веке. И что в 1880-1890-е годы его полнили банды самого разного фасона, включавшие в себя не только классических разбойников, но и чиновников, а местами и лиц духовных. А уж какие они были пестрые по этническому и религиозному составу можно было только диву даваться.

Хуже то, что полиция, очевидно, не поспевала за бурно развивающимся миром уголовным. Да и законы «не ведали» многих фундаментальных проблем. А уж как любили в эти годы повернуть даже самое мерзкое и очевидно уголовное дело «политической стороной» — не пересказать. Фрондировать было модно. И не только среди молодежи, но и у образованной части «тех, кому за тридцать». Да еще и страсть местных превращать судебные процессы в шоу, где адвокаты ведут свое «стендап-шоу», срывая раз за разом правосудие.

Николая Александровича удручало еще и то, что его предшественники своими руками сделали все возможное для стремительного развития уголовников. Например, осужденные на каторгу в Европейской части, за редкими исключениями, отправлялись в так называемые централы — крупные тюрьмы. Но вот беда — там никто не работал, во всяком случае, в Европейской части России. Просто сидел. Каторга? Формально — да. Фактически — школы уголовной жизни, как и прочие другие тюрьмы. Потому что именно там опытные уголовники втягивали в свою среду молодых да залетных, передавая накопленные знания и традиции.

Благодаря чему к 1889 году даже сформировалась особая каста уголовных элементов, называемая «иванами». Этакие прототипы «воров в законе», то есть тех, кто «разводит по понятиям» и разрешает споры, сообразно неписанным законам уголовного мира. В обычных условиях они были даром не нужны, но тут — «сам Бог велел».

Вот год от года уголовники и плодились. Раз попавший в эту тюремную среду имел все шансы никогда оттуда не вырваться. Даже выйдя на свободу он все равно оставался частью уголовного мира. А все в целом выглядело как какая-то кошмарная зараза. Почти чума, только социальная, разъедающая Империю изнутри.

Да, люди жили бедно, что в немалой степени способствовало высокой криминогенной обстановке. Но еще какие-то полвека назад уровень жизни был заметно хуже. И что? Почему тогда-то не плодились да размножались уголовные элементы с такой совершенно немыслимой скоростью? Может быть потому, что не было условий и мест, где они могли бы социализироваться?

И чем больше он думал, тем больше приходил к выводу о том, что корень всех проблем лежит в двух ключевых моментах. Прежде всего в законодательстве, которое было во многом отсталым и весьма несовершенным, то есть, не способным отвечать вызовам времени. Очень сложно осудить человека за злодейства, которое не знает закон. А если и знает, то в каком-то карикатурном, искаженном виде.

При Александре II хотели судебную систему подогнать под лучшие европейские образцы. Дескать, мы не хуже европейцев. Да вот беда — о прикладных задачах позабыли совершенно. Из-за чего законы Российской Империи хоть и были в чрезвычайной степени либеральны, переплюнув в этом даже «лучших учителей», но конкретные прикладные задачи ими решать было решительно невозможно. Все превращалось либо в цирк, либо в бред, либо в шоу. Даже когда вина очевидна, сговор налицо, улики не оставляют никаких шансов… всегда можно было повернуть дело в нужную сторону. То есть, судебная система выстраивалась не для обеспечения законности в обществе, а сама для себя.

Дополняло совершенно бестолковую систему законов система наказаний. Которая была не только совершенно несправедливой, но и вредной, и даже опасной. Почему несправедливой? А как иначе? Человек совершил преступление против общества и с налогов, которое это общество платит, его должны кормить, поить, согревать, одевать, охранять и так далее. Тюрьма — это ведь и неплохой способ скрыться от самосуда и расправы обиженными родственниками. Так что, несмотря на все ужасы тюрьмы, положение заключенных было более благоприятным, нежели у неквалифицированных рабочих и крестьянской бедноты. Те легко могли умереть от голода или холода. А заключенные — нет. Особенно в Европейской части России. Их ведь кормили. Пусть и не очень сытно и разнообразно, зато регулярно. Получалось прям как в присказке из «Приключений Шурика»: «Кто не работает, тот ест».

Вредной такая система наказания была потому что никого не только не перевоспитывала, но и напротив, вела к укреплению в человеке уголовных традиций и понятий. В тюрьму он мог зайти просто осужденным подданным, но выходил из нее почти наверняка уголовником. То есть, тюрьма получалась не исправительным учреждением, а свое рода «школой воровства, грабежа и разбоя». А опасность заключалась в том, что, если все оставить как есть, дальше будет хуже. Ведь критическая масса уголовного элемента продолжит только расти от года к году и на каком-то этапе может стать одним из важнейших компонентов революционных брожений. Революция она ведь что? Правильно. Мутная водица, где пограбить можно — мое почтение.