— Я правильно понял тебя? — спросил руководитель, уставившись на меня внимательным, но твердым взглядом.

— Да. Только не надо показывать такие спектакли детям.

— Я подумаю, — с улыбкой ответил незнакомец.

— Дядя, почему во втором детдоме мне жилось лучше, а я о нем меньше думаю?

— Значит, в первом больше твоей души осталось. Там происходило воспитание твоих чувств болью и радостью. В большей степени болью. Ваши души там оттачивались и покрывались слезами-жемчужинами своей и чужой боли. А у некоторых они чернели, становились гладкими, ничего не воспринимающими, не понимающими. Так?

— Да, но для меня радость важнее. Вот мой друг Толян был как я, а потом, защищая маму, смог ударить бутылкой... Он хотел добра, а получилось зло. Я не понимаю этого. Как сделать, чтобы вокруг не было плохого?

— В людской природе зло неистребимо. Его можно только уменьшить.

— Неправда! Не говорите так! Зачем тогда жить?

— Чтобы бороться со злом.

— Глупо сначала его делать, а потом с ним бороться.

— Милый, добрый человечек, тебе надо в монастырь.

— Не хочу в монастырь.

— Пойдешь ко мне в театр?

— Нет, потому что все время буду плакать.

— Ничего, в спектакле это тоже нужно.

— Я на самом деле буду плакать и сорву представление. Я не смогу играть, у меня всегда все всерьез.

— Это и хорошо.

— Все равно не пойду. Вы не добрый.

— Я добрый, но не добренький. Сам к добру шел через боль. Все познается в сравнении. Познав горе, человек лучше ценит добро.

— Или становится жестоким.

— Ты любишь стихи? — незнакомец перевел разговор, видя, что я завожусь.

— Да, — уже спокойнее ответила я.

— Срифмуй что-либо.

— Нет настроения. Когда-нибудь напишу про ваше красивое лицо.

— Почему про лицо?

— Про другое не могу. Я не понимаю вас.

— Может, все-таки пойдешь ко мне в театр? — снова предложил собеседник.

— Нет, — возразила я, недовольная его настойчивостью.

— Почему?

— Я говорю бестолково. Запишите по-своему. У вас здорово получается.

И он записал мое сбивчивое, нервное объяснение коротко: «На сцене дети жили болью взрослых, болью за взрослых. Что чувствовали они, играя спектакль? Играли? А что, если каждый раз через душу, через сердце? Так ведь с ума не долго сойти? Господи! Позаботься об их душах. Убереги их».

— Теперь вы меня поняли, — сказала я и медленно пошла вдоль берега.

Потом оглянулась. Странный дядя смотрел на дорогу, по которой я шла. Мне очень хотелось вернуться, но «чудик» внутри меня говорил: «Нельзя». И я послушалась.

Дома никого не было. Я залезла под диван, достала свои драгоценности. Надела Витину пилотку, завернулась в плащ бабы Мавры, положила на колени подарок Ирины и размечталась, до мельчайших подробностей представляя себе встречу с друзьями.

Я снова в царстве белых облаков, в царстве счастья...

МАТЬ ГЕРОЯ

Витек, мне живется хорошо. Только здесь выходить на улицу надо в чистой и глаженой одежде. Трудно привыкнуть мыть руки, ноги, не пачкать платье, но я стараюсь.

Детей во дворе много. Целыми днями играем в карты «до потери пульса» или гоняем по улицам в казаки-разбойники. Вроде все здорово. Но что-то не нравится мне в этих развлечениях. Чем-то у нас было лучше? Дети незлые, меня никто не обижает. Но относятся друг к другу как-то безразлично, без души, без радости. Вроде того: пришел ты — хорошо, а нет — ну и ладно. Как к табуретке: есть — сядут, а нет — можно и на полу.

А еще кругом дома, дома... люди как муравьи. Здесь даже деревья не такие красивые, как в нашем лесном детдоме. Все улицы одинаковые. Недавно дед (люблю так называть про себя папу) повел меня по городу. Почему-то грусть навеяли суетливые, не очень приветливые люди. Они мне показались жадными, как обнищавшие купцы. Денег нет, а какой-то злой гонор остался. За копейку переругаются. Смотрят как-то с недоверием. Доброты не чувствую в них. Может, они другие на самом деле, но у меня такое ощущение осталось.

По дороге встретили маленькую, худенькую тетю. Она обратилась к моему деду:

— Может ты, Яков Иванович, поговоришь у высокого начальства, заступишься. Ни пенсии у меня, ни жилья нормального. Халупу каждую весну водой заливает. Ты же знаешь.

— Чем же, Никаноровна, помогу тебе? Кто я? Сам живу в аварийном доме. Уж прости, — ответил ей дед грустно.

— О Господи, как жить дальше? Старею. Одна я... Прости мил человек, что со своей бедой пристала.

И она засеменила мимо нас, бормоча что-то себе под нос.