— Ирод окаянный, — заохали женщины.

— Говорят, мудрость приходит с возрастом, а чаще возраст приходит один, — грустно сказала моя бабушка.

— У Бога на всех ума и добра не хватает, — добавила она.

Подошла наша очередь. Набрав сразу четыре ведра, я перетащила их сначала на свою лавочку, а потом во двор, в бочку, и опять заняла очередь. Что еще у меня сегодня до вечера по плану? Грядку чеснока прополоть. Крахмал делать с братом. Белье рубелью (гофрированная доска для холодной глажки белья) перекатать. Успею, потому что у меня великолепное настроение!

ЗАМАЗКА

У родителей на полках много книг, и все по истории. Но я с большим интересом читаю те, что нахожу в огромном фанерном ящике на чердаке. Это бабушкино богатство. Боже, чего там только нет! И старые, в почерневших от времени рамах, иконы, завернутые в рушники, и томик Пушкина тысяча восемьсот какого-то года. Две последние цифры не разобрать. Я осторожно переворачиваю страницы, боюсь, что в руках рассыплются. А потом кладу на место в ящик и прикрываю кипами старых, истлевших газет, в которых на первых страницах в каждой строчке упоминается Иосиф Виссарионович Сталин.

Сначала я знакомилась с мифами Древней Греции. Читаются они легко, как сказки. Потом за историю Киевской Руси взялась. А когда закончила читать, то задумалась о ремеслах. Повторить, как наши предки изготовляли украшения, не могу. Материала не достать, а вот старинный «цемент» мне по силам изготовить.

Попросила у бабушки на завтрак два сырых яйца, а есть не стала, припрятала. Потом муки ржаной отсыпала в старую банку из-под кильки в томатном соусе, песка добавила. А вместо воды — яйца применила. Только в одной книжке про яйца написано, а в другой — про желтки яичные. Решила на яйцах первый опыт провести. Приготовила раствор и попросила бабушку помочь вставить раму. (Осень, тогда как раз наступила). Она держала, а я гвоздиками закрепляла, чтобы не вывалилась, а потом по периметру замазала щели древнерусским «цементом».

Наступила весна. Пришло время выставлять оконные рамы. А кухонная никак не вынимается. Я зубилом попыталась раздолбить замазку, но инструмент только слабые отметины оставлял. Отец посмотрел на мои мучения и сказал:

— Придется наружную раму выставлять. Окно со двора, ничего страшного. Рецепт замазки помнишь? Летом все окна снаружи замажешь.

Я обрадовалась. Ура! Опыт удался. Наши предки соображали!

ГРУСТЬ

Раннее утро. Ветер рвет туманы в клочья, комкает дыхание и навевает грустные думы. На село упала осенняя печаль. Робкие лучи солнца сквозят надеждой на солнечный день. Стою у плетня, жду бабушку. От промозглого ветра мне кажется, что я тонкая веточка, на которой полощется одежда.

Милый мой дружок! Витек, моя домашняя жизнь не течет плавно. Она идет рывками от одного грустного события к другому. До сих пор пребываю в странном заторможенном состоянии, как бы в тумане, из которого никак не могу выйти, вернее даже не пытаюсь. Дни протекают сквозь пальцы, как вода, без острых ощущений, ярких моментов. Они скучные, словно сухие листья. Ритм жизни медленный. Я бреду по ней бездумно, зажатая кольцом своих монотонных, бесконечных мыслей о невезении, об одиночестве, о своей ненужности. Я поглощена только ими, вижу все через колючую проволоку издевок отца, через толстое стекло его безразличия, скрытой враждебности. Всякая обида в моих глазах вырастает до гигантских размеров. Его упреки я всегда воспринимаю трагически. Ты же помнишь, я все переживаю слишком горячо и нервно, всем сердцем. А он словно раскаленным железом касается моих изболевшихся ран. Я неукоснительно следую указаниям матери, но она постоянно посягает на редкие минуты моей настороженной свободы, на желание уединения. Когда она грубо, с неумеренным рвением, одергивает меня, я теряюсь, и слезы нескоро высыхают на моих глазах. Я встаю на дыбы или молча завожусь. Приступы отчаяния длятся томительно долго. Никому нет дела до моих чувств. И, хотя бабушка говорит мне, что детство обладает неисчерпаемым запасом надежд, в моей заблудшей опустошенной душе эхом отдается горькая тоска. Жизнь кажется одинокими серыми днями поздней осени. В неокрепшем изнуренном сердце постоянно гостит грусть. Она из всех углов наползает, нашептывает, скулит. Обиды обступают тесным кольцом. Хороводы воспоминаний небылиц и причудливых фантазий со скрежетом сверлят мозги. Мои чувства как чуткая птица. Быстро переполняется зыбкая чаша моего терпения, часто изливаются невинные неожиданные слезы. В любой момент я готова взвиться. Зачахла в клетке суеты моя начавшая просыпаться у деда Яши радость. Моя жизнь пустая и необозримая. Только приноровлюсь, привыкну, а отец опять со своими «шпильками». Я для него — пустое место. Есть жизнь внутри меня, снаружи ее нет. Там беспросветная, однообразная, скучная суета каждодневных забот. Меня оторвали и бросили в новый незнакомый мир, где нет привязанностей души, привычных картин, которые хотелось бы видеть, открыв поутру глаза. Нет до боли знакомых звуков, приятных осязанию вещей. Я устала от постоянной смены мест обитания. Разумеется, я не предполагала такой жизни, надеялась на лучшее, но сердце, к моему прискорбию, не обманывало, когда с тоской одиноко шло навстречу горькой судьбе. Недавно бабушка сказала о себе: «Как годы думы тяжелы». Наверное, это и обо мне. Какая я теперь? Смесь наивности, добра и покорности? Чтобы не терзаться беспомощной мукой, избавиться от бесконечных скорбей и страдальческого одиночества, я пытаюсь воскрешать хорошие моменты прошлой жизни, старательно извлекаю из кладовой души добрые ощущения, зачатки радости, нехитрые детские чувства. Эти воспоминания касаются меня легким крылом и улетают. И на глазах снова наворачиваются слезы.

Мысли незаметно скатываются в круг привычных детдомовских размышлений. Странно, но чаще всего я думаю о деревенском детдоме. Мои воспоминания о давнем, о Витьке кажутся прекрасней оттого, что им нет возврата? Почему я в прошлом нахожу все святое и прекрасное?.. Нет, не все было хорошо... Холодные годы раннего детства... Осколки бед и обид вонзаются в сердце, вижу потоки своих и чужих слез... Откуда это глубокое чувство связи с детдомом?.. Может, лучше бы взорвать прошлое, обрушить? Мысли тревожат, но четко не всплывают в сознании. Но все равно вновь и вновь возвращают меня к раннему детству... Витек, мои письма к тебе — дневник страданий и переживаний, в нем мучительные страницы моей жизни.

Теперь мне не к кому прислониться душой. Отец не хочет меня удочерять. Надолго ли я тут? Что впереди? Сколько еще предстоит мытарств? Неизвестность и неприкаянность давят, сгибают. Накопившаяся печаль того и гляди задушит меня. Я слишком погружена в свои обиды? Я чувствую себя виноватой даже тогда, когда вовсе не причастна? Спасает царство белых облаков, отрешенность от реального мира. А здесь — серая пыль, серое холодное небо и маленькое, как точка, усталое тоскливое сердце. Тоска всегда подкрадывается незаметно. Меня мучает глубинная темная бездна незнания семейных тайн. Я знаю то, чего знать не следовало. Я многого не понимаю или представляю превратно, и поэтому не могу распутать причудливый клубок отношений между взрослыми. Недавно заметила, что ко мне иногда боятся подходить даже дети. Я их отталкиваю безразличным, тоскливым взглядом? Некоторые взрослые сторонятся меня, моего молчания, резкости. Не хотят увидеть мои слезы? Не знают, как ко мне подступиться? Я и сама не знаю, как выйти из состояния отупения. Меня ничего не радует. Что бы ни делала, мыслями я возвращаюсь к своим бедам. День, ночь. День, ночь. И все. В этой жизни я посторонний наблюдатель. Только школа мне в радость!

Глава Третья

Я - ПИОНЕРКА!

С сентября весь класс готовился к самому важному празднику этого года — вступлению в пионеры. Мы читали вслух «Пионерскую правду», книжки про знаменитых пионеров. А про Володю Дубинина, именем которого названа наша пионерская организация, все знали наизусть. Сходили на фильмы «Кортик», «Судьба барабанщика» и с пионервожатой обсудили их. Говорили про мужественные поступки детей в войну, про чувство долга и ответственность перед школой, товарищами, родителями. Разбирали смысл слова «Родина». Спорили о трудолюбии в физическом и умственном труде, еще о терпении, терпимости и честности. Анна Васильевна требовала от нас для лучшего понимания приводить примеры из личной жизни. Это было самое трудное. Но мы очень старались. Некоторые даже чересчур. Тамара Лагутина поставила Вите Стародумцеву двойку за грязные руки. Он обиделся, насупился, но промолчал. А Валя вступилась за него и рассказала, что он с отцом трактор чинил, а от мазута руки сразу не отмываются. Анна Васильевна похвалила Витю и попросила не обижаться по мелочам, быть проще и откровенней с друзьями. А потом провела диспут-беседу о чувстве меры, об уважении друг к другу. Мне Анна Васильевна дала задание проверять, как ребята запоминают торжественное обещание. Ко мне подошла Валя Лагутина и спросила: