— Кто вам больше нравится? — вдруг ляпнула я сдуру.

— На мордашку ты, а по фигуре вот та, Ленка. Ядреная она для двенадцати лет. Резвая, бойкая к тому ж.

В первую секунду я растаяла от удовольствия, но уже в следующую почувствовала неловкость, смутилась и молча презрительно обругала себя: «Достоинство нынче у меня не в почете? Это у меня от дефицита ума или воспитанности? Видела бы сейчас меня бабушка! От стыда под землю провалилась бы».

Наконец комбайн пошел по кругу, и мы полезли в машину затыкать соломой дыры разболтанного кузова. Комбайнер высыпал первый бункер зерна в машину и запрыгнул к нам в кузов, будто бы помочь разгребать зерно, а сам начал руки распускать. Девчонки смущенно хихикали и прогоняли его.

Вдруг он схватил меня сзади в охапку как оберемок соломы и, жарко дыша, сильно прижал к себе. Сначала меня оторопь взяла. Я впервые столкнулась с проявлением столь возмутительного хамства. Никогда в голову не приходило, что кто-то может посметь тронуть меня. Пытаясь освободиться, я и так и сяк выкручивалась, потом уперлась острыми локтями в живот обидчика и со всей силы рванулась вперед. Но он не отпускал, а, напротив, скалясь, как бы дружески хлопнул меня ниже спины. Я ошалела от злости, еще раз яростно дернулась и вцепилась ему в запястье зубами. Комбайнер выругался и ослабил руки. Я вырвалась и заорала: «Будь ты неладен, дурак взрослый! Умом повредился, пень трухлявый?! Отчаль от меня подобру-поздорову, пока цел, а то худо будет!» А Петрин совсем обнаглел: непристойно захохотал и опять ко мне тянется, словно не видит моей злой решимости. Я взбеленилась и врезала ему, что было сил, ногою в пах. Комбайнер упал на зерно и, выражаясь трехэтажно, заорал:

— ...Чумная девка, наследства лишишь!

— Обормот чертов! Я вам не Шапена! Нечего трогать малолетних! У самого, небось, дети есть? Может, и девочки? Папаша хренов! А если вашу дочь кто захочет лапать, вы рады будете? Или чужих можно? Нравственный урод. Вы не человек — скотобаза чертова! Таких неуемных обезвреживать надо, — кричала я в запале. Откуда и слова такие брались?

— Хватит паясничать! Прекрати канонаду! Вот бесенок! Чья такая привередливая и языкатая выискалась? — раздосадованно спросил комбайнер, придя в себя.

— Директорова, — ответили девочки.

— Василия Тимофеевича, что ли? Родня моя! — удивился Петрин.

— Мне такой родни задаром не надо! — выпалила я.

— Рехнулась совсем? Оставь глупый гонор. Не хули человека, доподлинно не узнавши. Не суди да не судима будешь. Не чурайся своих. И не кидайся родственниками! — возмутился комбайнер.

— Отличная у вас позиция: покрывать гадкое поведение! Хорошей родней не кидаюсь, в подонках не нуждаюсь, — отрезала я, все еще полыхая злостью.

— Рад буду отделаться от тебя. Предостаточно насолила своим вредным характером. Мне надоели причуды капризной барышни. Неоценимую услугу окажешь, если уберешься отсюда! Поскорее испаряйся с моего поля, — сквозь зубы процедил комбайнер.

— Вольному воля! Что до меня, то с величайшей радостью! Это мой последний рейс к вашему комбайну, — рассмеялась я и испытала при этом злое удовлетворение.

Не желая больше продолжать перебранку, я залезла в кабину машины, и захлопнула за собой дребезжащую дверцу, чтобы обрести некоторое спокойствие. Сижу и от вынужденного безделья размышляю: «И как такого в парторги выбрали? Надо разузнать у девчонок. Вот, наверное, почему отец с колхозных партсобраний злой приходит. Ему стыдно и обидно подчиняться дураку и лодырю».

Прикатил трактор, в прицепе которого, громко распевая песни, стоя ехали взрослые девчата и ребята. Тракторист остановил свою «кочегарку», черным дымом застилавшую дорогу. Девчата высыпали на поле и стали дразнить ребят. Те тут же откликнулись, поднялся галдеж, потом у них получилась свалка. Девчата закатывались от хохота, словно их кто-то щекотал. Одна, самая шустрая, кричала: «Ой, сойду с ума, не смеши, а то я рассыплюсь на запчасти, тогда тебе придется меня заново собирать и как трактору профилактику устраивать!»

Веселье приняло вольный, даже разнузданный характер. Молодежь долго каталась в куче соломы, а потом все попарно разбежались под маленькие, только что сброшенные комбайном копенки. Я не понимала беззаботного поведения девушек и беззлобно фыркала: «Нашли время в соломе кувыркаться, будто работы мало. В колхозе я всюду натыкаюсь на что-либо ни с чем несообразное и глупое». Мне стало неинтересно смотреть на «приблудную» компанию, и я ушла собирать цветы на обочине.

Было тихо и тепло. Лучики солнца скользили по желтой щетине сжатого участка, напоминающей ровную стрижку под «ежик». Я увидела любимую гвоздику. Мысли немедленно поплыли в круг привычных ассоциаций. Вспомнился лесной детдом. Сердце вздрогнуло. Слегка закружилась голова. «Витек! Дружок мой, солнышко мое...»

Вдруг слышу за спиной топот сапог. Испугалась их решительного неритмичного громыхания и на всякий случай спряталась за копной. Гляжу: бежит штурвальный «Каменда». На некрасивом лице сильное волнение. Я успокоилась и вышла из укрытия. Парень увидел меня, остановился и попытался выровнять дыхание. С его лица сошло беспокойство. Он смущенно опустил глаза и, круто повернувшись на месте, пошел назад. Из-за соседней копенки появился шофер и пошел вслед за штурвальным.

— Неужели за меня испугался? Так мне нечего бояться, — недоумевая, подумала я. — Какой хороший заботливый парень! А на вид угрюмый.