— Играй ракушками. Их у тебя много, — ответила я.

— Не хочу, — говорит.

— С папой поиграй.

— Он не хочет. На кровати лежит, — упавшим голосом сообщила Оля.

Я молча корю себя за бестактность. Забыла, что оставивший семью отец, очень редко, да и то формально исполняет свои обязанности, считая, что его молчаливого присутствия вполне достаточно для воспитания дочери. А ребенок, оставшись один на один с отцом, остро чувствует свое одиночество и безразличие взрослого, которому пришлось на какое-то время «подменить» маму.

— Олечка, я сейчас же поищу звездочку. Если найду, тебя это порадует? — попыталась я отвлечь внучку от грусти.

— Да, — с надеждой в голосе ответила она.

Я разыскала малюсенькую, с копеечную монетку звездочку и тут же по телефону обрадовала малышку.

— Бабушка! Как жалко, что ты болеешь! Я так хочу, чтобы морская звездочка была у меня на ладошке! Мне хочется, чтобы в трубке телефона появилась дырочка. В нее ты положила бы звездочку и дула, дула до тех пор, пока она по проводам не добралась бы до моей трубки. И тут я бы ее достала.

— Олюшка, провода тоненькие, не сможет по ним, как по трубе, перемещаться звездочка.

— Ну, пусть бы она превратилась в маленькую микробинку, прибежала бы ко мне по проводам, а потом выскочила бы из трубки и опять превратилась в большую. Ты меня понимаешь? Я так фантазирую.

Я перевела разговор с внучкой про нашу последнюю встречу на рыбалке. Но отвлечь от печальных мыслей не удалось. Оля, глубоко вздохнув, произнесла:

— Звездочка такая маленькая, как детка, и такая хорошая. Она лучше всех игрушек... И ей тоже грустно одной...

Последовала длительная пауза. Обе женщины сумрачно смотрели в землю. О чем они думали?

Олина бабушка продолжала задумчиво и грустно:

— Последнее время стала замечать, что в играх внучки преобладают грубые моменты: самые любимые игрушки все время дерутся, рвут друг друга на части. Я предложила ей сочинять добрые сказки и рассказики. Вы знаете, удалось-таки переломить в ней намечающуюся ожесточенность. Олюшка сама почувствовала, что от ласкового и доброго на душе ей лучше. Теперь сама просит: «Бабуля, давай посочиняем что-нибудь веселенькое или добренькое». Я бросаю все дела и занимаюсь с внучкой. Жаль, болею часто.

— До чего же мы бываем нечувствительны к детям, к их маленьким, с нашей точки зрения, трагедиям, разрывающим беззащитные, безпанцирные души, — горестно воскликнула Олина бабушка. — Не щадим, не бережем их тонкие трепетные нервы, не заполняем теплом и радостью сердечки. Режем, сминаем, калечим нежные лепестки доброй, чистой, искренней веры в нас, ломаем ростки надежды на счастье.

До пенсии я в детском саду работала. Ох уж эти родители, вечно озабоченные погоней за рублем и занятые нескончаемыми мелкими домашними хлопотами! Прошу их: забросьте неглавные дела, ведите детей в парк, в лес, говорите с ними! Чем засеете души своих детей, то и получите. Что закладываете в них, не замечая? Радость ли, обиды, неверие, трусость? А может, непонимание, маету, сердечные стоны, слезы? Как воспитываете? Грубостью, резкостью, холодным безразличием, раздражительностью или излишней неоправданной давящей заботливостью, ненамеренной жесткостью, торопливой ласковостью?

Упущенные минуты нежного умного душевного общения не вернешь, не восполнишь, если сердце ребенка уже заполнилось другим, вам неведомым и нежелательным, которое не выковырнешь оттуда; если успели остыть и засохнуть в нем любовь и желание видеть мир ярким, радостным, если затушевали их взращенные вами обиды на весь мир, злость, безразличие и жестокость.

Многое дети со временем сумеют спрятать эти чувства глубоко-глубоко, в самые потаенные уголочки своих маленьких сердец, но они постоянно будут выползать, и ранить, ранить... особенно в годины одиночества и неудач. А наполненная добром и верой душа могла бы давать силы бороться, добиваться цели, жить...

Как же мы бываем по молодости глупы, безрассудны, безоглядны! Погрязаем в мелочной повседневной суете, затмевающей глобальное, главное — душу ребенка. Ох, как мы каемся потом! А некоторые и не каются, виня кого угодно, только не себя. Как мой сосед. «Я-де кормил, поил. Деньги зарабатывал. Ну, там врезал разок-другой на неделе, частенько случалось прикладываться; ну, на сторону поглядывал. Так мужик ведь. А детской любви не понимал, потому-то не хотел ее, отвергал, уклонялся... Молод был».

Молод был лет до шестидесяти? Или раньше жареный петух в темечко клюнул? Стоит надеяться, что внуки пробудят природную, за тысячелетия не пропавшую, не стершуюся, может быть, еще от животных доставшуюся нам в наследство, любовь и нежность к детям? Или так и проживет бесчувственным бревном, не отдав самого главного — душевного тепла?

Есть и спать может и червь навозный. А чувствовать силу ума, движения души своего ближнего, Вселенной — предназначено только Человеку. Жаль, не всякий это понимает.