— Я чего доброго еще от зависти к тебе лопну. Предатель! А кто свой колхоз поднимать будет? — недовольно спросил хозяйственный, обстоятельный Саша Гаманов, снова вынырнувший невесть откуда.

— Не встревай без понятия. Грубо говоря, но мягко выражаясь, только не с нашим председателем решать такие вопросы. Никудышный он руководитель. Старый хрыч. Разговаривал с ним, предлагал нововведения, убеждал, даже захлебывался от крика. Обидно. Последние во всей области! Ни к чему это хорошему не привело. Ему все нипочем, абсолютно невозмутим! Будто его не касается судьба колхоза. Глазами лупает и простодушно удивляется. Таракан закопченный. Совсем не обращает внимание на мои протесты, знай, свою копну молотит. Даже в шутку пообещал надавать по мягкому месту как щенку. Стервец. Конечно, о стариках так нельзя, но он не видит перспектив! Говорит: «Не тебе, шкет, указывать да советовать. Беда с тобой, несговорчивый, неспокойный ты». Я, конечно, бываю резким, негибким. Но он всерьез даже не попытается меня разуверить, от сомнений освободить. Одно талдычит: «Не суй нос не в свои дела, положись на меня. От добра добра не ищут. Были бы гроши, да харчи хороши».

Каков гусь лапчатый! Не ожидаю я от него ничего путного. Шиш ему с маслом! Не останусь у него. Это самое унизительное, что можно придумать в моем положении. Я не баламут. Раньше ума недоставало, поздно понял, что заслуживал выволочки от учителей. Теперь учиться хочу, расти как специалист. А он только сумрачно пыхтит или значительно улыбается и ерундовые наставления дает. Нет чтобы дельные. Не поощряет он мою затею с учебой, вознамерился при себе в слесарях держать. Крепя сердце согласился год доработать. Ты, Сашка, тоже от него деру дал бы, раз в сельскохозяйственный метишь, — сказал Сергей очень серьезно. А успокоившись, тут же вернулся к вопросу о книгах.

— Я сейчас пытаюсь читать «Войну и мир» Толстого, — поделилась я.

— Интересно?

— Очень, только сноски замучили. Перевод с французского.

— А как тебе Эмиль Золя? — нерешительно произнес Сергей.

— Ты читал Золя?! — рассмеялась я, но, поняв, что обидела мальчишку, виновато потупилась.

— Это я через Яшку вам в класс эти книги передавал! Разве библиотекарь позволила бы тебе взять их? У нее слишком обостренное чувство юмора, настолько обостренное, что она не хочет его понимать, — засмеялся Сергей.

— Зря ты так, она очень ответственный человек, — защитила я библиотекаря.

— Заметила, там все интересные места красным карандашом подчеркнуты. Знаешь, чья работа? — стараясь казаться взрослым, спросил Серега.

— Польщена твоей заботой! — фыркнула я. — Ребята давали мне романы «Земля» и «Деньги». Читала на биологии, потратила на них добрых два часа, но мне они не понравились. Много всяких неприличных подробностей. Я привитая, понимаешь? От пошлости прививку имею, и все же отвлекали и раздражали твои заметки на полях. Думал, позарюсь на запретное? Не заговорила в тебе совесть? Зачем книги испортил, будто я глупая и не знаю, на что обращать внимание? До сих пор с отвращением вспоминаю измалеванные страницы! Александра Андреевна объясняла, «что в книгах классиков живет нежность и любовь великих людей, что их души воскресают, попадая на понимающего читателя, прививают ему способность разливать вокруг себя сияние любви, приносящей людям радость». А ты помнишь, какие пометки делал? — завелась я, радуясь, что представился случай высказаться.

— Для тебя старался. От ревности искушал тебя такими книгами. Не доросла ты читать их, у тебя одни высокие идеи в голове, — обидчиво и одновременно с чувством превосходства заявил Серега.

— А я и не утверждаю, что все поняла. И Мопассан тоже не для нашего возраста. Я «Преступление и наказание» Достоевского прочитала, но чувствую, что надо еще раз к нему вернуться. Умный очень. Философии много. Нельзя его книги глотать как Жюля Верна. Вот такими авторами надо было завоевывать мое внимание, — усмехнулась я. — Знаешь я в одной брошюре...

— А стихи еще пишешь? — тихо прервал меня Сережа.

— Балуюсь. Ты что-то слишком много времени уделяешь моей персоне? Не забыл еще, как мы дрались? Память еще хранит живые, отчетливые картинки. Помнишь, что вытворял? С содроганием вспоминаю. Ты отводил душу? Не щадил меня, хотя у тебя вроде незлобливый, покладистый характер, — припомнила я наши детские баталии.

— Так и мне доставалось. Впечатление о твоей хрупкости было обманчивым... Прости. Дураком был. Всяк по-своему выпячивался. Тяготел к легкой славе, — Сергей смутился, посмотрел отчужденно и, насупившись, отошел.

— Хватит дуться! Нет ничего позорного в нашем глупом детстве! Чего выламываешься? Оставайся с нами, — крикнула я вдогонку, пыталась погасить Сережкины отрицательные эмоции.

Но он уже скрылся из виду.

На площадке произошла стычка между сельскими и станционными. Ребята в красных повязках быстро навели порядок. Мы даже разволноваться не успели, только перешли на всякий случай поближе к выходу.

В углу, у самой кассы, увидела молоденькую беременную. Я слышала от матери ее грустную историю с одноклассником. «На Новый год в первый раз выпила вина. Он тоже был в их компании. Потом часто пробирался к ней через окно. Обещал жениться после выпускного вечера, а теперь собрался поступать в институт». Девушка сидела гордая, уверенная. Совершив ошибку, она не пала духом, не опустилась, не рассталась с чувством собственного достоинства. Сильная! Наверное, родители простили ее и не бросили в беде. Одной трудно такое пережить. По меньшей мере, она не унылая. Может, она непритязательная? Всеми фибрами души я желала ей счастья.

И все-таки жаль эту девушку. Она такая красивая, одухотворенная, женственная, с добрым, мягким взглядом. Не хотела бы я для себя такого «счастья». После того как месяц понянчилась с грудным племянником, у меня будто мозги на место встали. Я поняла, какая сложная и неромантичная обязанность растить малышей. И теперь мечту своих старших подруг поскорее «выскочить» замуж не воспринимаю всерьез.

Увидев мои сочувствующие глаза, проходивший мимо парень развязно ухмыльнулся:

— Приобщаешься к великой мировой скорби?