— Ладно, — неохотно согласилась Лена. — История подлинная, полностью достоверная. Не испорть.

— Послушай мои рифмовки, — попросила я.

— Давай, — как-то вымученно улыбнулась она.

Я тихо заговорила:

Я не жду от жизни ярких зорь,

Сполохов восторженных и сложных.

Я хочу семьи простой узор

И друзей веселых и надежных.

Роняю слова как осенние листья.

Тоскою измотаны горькие мысли.

Бумага приемлет любые стенанья:

И слезы, и радость, и сердца признанья...

Во тьме величественно дыбились тополя. Мы молча, терпеливо ожидали следующего явления луны на чернильном небе.

— Хочешь, сейчас напишем стихи так: только по две строчки из каждой строфы, а потом листочками поменяемся? Ты закончишь мои четверостишия, а я — твои. Мы так еще в младших классах играли, — предложила я, желая внести хоть какое-то оживление в наши взаимоотношения.

— Ладно, — без энтузиазма сказала Лена.

Присели на подоконник. Там светлее.

Строки стекают кровавыми каплями

С раненой детской души...

Болью распятое детское счастье

Стонет, страдает, кричит...

Его глаза, как два укола в мозг,

Оставили отметины навечно...

Глаза в глаза, как выстрелы в ночи,

Как лезвия жестокие, блеснули...

Утро разбросало жемчуга росы,

И дышали травы изумрудной влагой...

Зарницы — сполохи кровавые.

Знать, ветрами злиться будет день...

Прохлада реки обнимала,

Как нежные руки твои...

Волшебные глаза небес чаруют нас в ночи.

Ликует день улыбками друзей...

Обласканный солнцем пригорок зацвел...

Яркие листья, как искры надежды,

Дарит мне осень в лесу...

Мечты и желанья прозрачны и чисты —

Я с детства такие люблю!..

— Хватит писать, — резко сказала Лена и подала мне свой листок. Читаю.

«Она молчит о том, что маму ждет,

Что душу рвет жестокая обида...

Со злом гляжу на мир чудес.

Задернута душа болезненной тоской...

Я струна, натянутая детством,

Людьми бездушными, коварными и злыми...

Ложь ядовитые иглы вонзает

В нежные души ребят...

И только стоны бездны жуткой

Мне голову сжимают по ночам...

Пронзительных строчек усталая боль...

Как тоскою детей,

Запорошенный снегом детдом...

Машины — желтоглазые звери в ночи...

Хрустальный храм несбывшейся мечты...

Грусть, как тень, за мною бегает...

— Не буду играть! Хватит марать бумагу, — Лена вдруг резко вырвала у меня из рук свой исписанный листок.

Я почувствовала нарастание раздражения в ее настроении и не стала настаивать. Помолчали. Я первая не выдержала и осторожно возобновила беседу:

— Один раз я написала стихотворение о своем знакомом детдомовском мальчике и отдала в нашу местную газету. Редактор стих переделал, сделал его гладким. Но исчезла нежность и боль, разорвалась еле уловимая нить чувствительного. Понимаешь: читаю, и мне уже не жалко того мальчика.

Лена продолжала сидеть понуро.

— Послушаешь стихи моей старшей сестры Люси? Она Есенина обожает! — попыталась я вывести подругу из состояния отчуждения.

Не получив ответа, начала читать.

Лист березы с желтизной —

Пролетело лето.

С августовской синевой,

С песней недопетой.

Паутина тут и там

В капельках-дождинках.

Бродит осень по кустам