— Нет, государь, она не понимает, что говорит. Ну-ну, милая, теперь тебе надо полежать спокойно и постараться уснуть. Сейчас мы положим в ноги нагретые камни, и тебе станет тепло…

Успокоившись, Моргейна погрузилась в сон. Ей снилось, будто она вновь стала маленькой девочкой. Она находилась на Авалоне, в Доме дев, и Вивиана что-то ей говорила, но Моргейна толком не понимала ее слов — что-то насчет того, что Богиня прядет людские судьбы. Вивиана вручила Моргейне веретено и велела прясть, но нитка получалась неровная и узловатая. В конце концов, Вивиана, рассердившись, сказала: «Ну-ка, дай сюда!..» И Моргейна отдала веретено вместе с неровной ниткой. Только теперь перед ней уже была не Вивиана, а грозный лик Богини, — а Моргейна была маленькой, такой маленькой… Она пряла и пряла, но пальцы ее были слишком маленькими, чтоб удержать прялку; а у Богини было лицо Игрейны…

Моргейна пришла в себя не то день, не то два спустя; сознание ее было ясным и холодным, но тело терзало ощущение пустоты и ноющая боль. Она прижала руки к животу и мрачно подумала: «Я могла бы избавиться хоть от части страданий; мне следовало бы знать, что я и без того готова скинуть плод. Ну, что ж, сделанного не воротишь. Теперь я должна приготовиться к известию о смерти Артура; надо подумать, что я буду делать, когда вернется Акколон. Гвенвифар нужно будет отправить в монастырь — или, если хочет, пускай уезжает вместе с Ланселетом за море, в Малую Британию. Я им мешать не стану…» Она встала, оделась и привела себя в порядок.

— Моргейна, тебе лучше бы еще полежать. Ты такая бледная, — сказал Уриенс.

— Нет. Скоро сюда придут необычные вести, муж мой, и мы должны быть готовы встретить их, — отозвалась Моргейна, продолжая вплетать в косы алые ленты и драгоценные украшения.

Уриенс подошел к окну.

— Взгляни-ка — соратники упражняются в воинских искусствах. Мне кажется, Увейн — лучший наездник среди них. Посмотри, дорогая, — ведь он не уступает даже Гавейну, правда? А вон рядом с ним и Галахад. Моргейна, не горюй о потерянном ребенке. Увейн всегда будет относиться к тебе, как к родной матери. Я же говорил тебе перед свадьбой, что никогда не стану упрекать тебя за бесплодие. Я был бы рад еще одному ребенку, но раз не судьба, то не стоит об этом и горевать. И, — робко добавил он, взяв Моргейну за руку, — может, это только к лучшему. Я ведь чуть было не потерял тебя…

Моргейна стояла у окна, чувствуя на своей талии руку Уриенса. Муж внушал ей отвращение, но в то же время она была ему признательна за доброту. Пожалуй, ему незачем знать, что это был сын Акколона, решила Моргейна. Пускай себе гордится, что в столь преклонных годах сумел зачать дитя.

— Смотри, — воскликнул Уриенс, вытягивая шею, чтобы лучше видеть, — что это там в воротах?

Во двор въехал всадник, за ним — монах в темной рясе, верхом на муле, и следом лошадь, несущая мертвое тело…

— Идем, — сказала Моргейна, ухватила Уриенса за руку и потащила за собой. — Теперь нам нужно спуститься вниз.

Бледная и безмолвная, она вышла во двор рука об руку с Уриенсом; Моргейна чувствовала, что выглядит величественно и внушительно, как и подобает королеве.

Время словно застыло, как будто они вновь оказались в волшебной стране. Если Артур одержал верх, почему он не приехал? Но если на этой лошади тело Артура, где же пышность и церемонии, причитающиеся мертвому королю? Уриенс хотел было поддержать жену под локоть, но Моргейна оттолкнула его руку и вцепилась в дверной косяк. Монах откинул капюшон и спросил:

— Не ты ли — Моргейна, королева Уэльса?

— Я, — отозвалась Моргейна.

— У меня для тебя послание, — сказал монах. — Твой брат Артур лежит раненый в Гластонбери, под присмотром наших сестер, но он непременно поправится. Он прислал тебе вот это, — монах махнул рукой в сторону завернутого в саван тела, — в подарок и велел передать, что меч Эскалибур и ножны у него.

С этими словами он снял с тела покров, и Моргейна, чувствуя, как силы стремительно покидают ее, увидела устремленные в небо незрячие глаза Акколона.

Уриенс закричал пронзительно и страшно. Увейн протолкался сквозь собравшуюся толпу и успел подхватить отца, когда тот рухнул, сраженный горем, на тело старшего сына.

— Отец, отец, что с тобой?! Боже милостивый! Акколон! — задохнулся Увейн и шагнул к лошади, на которой лежал мертвый Акколон. — Гавейн, друг мой, пожалуйста, поддержи моего отца… Мне надо позаботиться о матери — она сейчас упадет в обморок…

— Нет, — сказала Моргейна. — Нет.

Она слышала собственный голос, словно откуда-то со стороны, и даже не понимала, что же она пытается отвергать. Она кинулась бы к Акколону, рыдая от горя и отчаянья, но Увейн крепко держал ее.

На лестнице показалась Гвенвифар. Кто-то шепотом объяснил ей, что случилось, и Гвенвифар, спустившись, взглянула на Акколона.

— Он умер, взбунтовавшись против Верховного короля, — отчетливо произнесла она. — Так пусть не обретет он христианского погребения! Пусть его тело бросят на поживу воронам, а голову вывесят на крепостной стене, как и положено обходиться с предателями!

— Нет! О, нет! — вскричал Уриенс. — Умоляю тебя, королева Гвенвифар! Ты же знаешь — я всегда был твоим верным подданным, а мой бедный мальчик уже поплатился за свое преступление — молю тебя, леди, ради Иисуса Христа! Иисус тоже умер, как преступник, вместе с разбойниками, и проявил милосердие даже к ним… Будь же милостива и ты…