— Прими путника, как того требует его положение, накорми и уложи спать. Но сказки, что я больна и не могу с ним увидеться.

Служанка ушла, а я осталась лежать, глядя на ливень и мглу. Из щелей в окне тянуло холодом. Я пыталась вновь вернуться к отрешенному, бездумному состоянию — лишь так я могла чувствовать себя хорошо. Но вскоре дверь снова отворилась и служанка опять шагнула через порог. Я подняла голову, вздрогнув от раздражения — первого чувства, испытанного мною за много недель.

— Я не звала тебя и не велела возвращаться! Как ты смеешь?!

— Я принесла послание, леди, — — сказала служанка. — Я не посмела сказать «нет» столь важной особе… Гость сказал: «Я обращаюсь не к герцогине Корнуольской, а к Владычице Авалона. Она не может отказать Посланцу богов, когда мерлин ищет у нее совета», — умолкнув на миг, служанка добавила:

— Кажется, я ничего не перепутала… Он заставил меня дважды повторить эти слова, чтоб проверить, все ли я запомнила.

И снова я невольно ощутила, как во мне шевельнулось любопытство. Мерлин? Но Кевин — человек Артура, он не поехал бы ко мне за советом. Разве этот предатель не встал окончательно и бесповоротно на сторону Артура и христианства? Но, быть может, это сан — Посланца богов, мерлина Британии — перешел к кому-то другому… Тут я подумала о своем сыне Гвидионе — то есть теперь мне полагалось называть его Мордредом; возможно, эта должность перешла к нему. Да и кто другой станет теперь считать меня Владычицей Авалона?.. Помолчав, я сказала:

— Передай гостю, что в таком случае я его приму, — и мгновение спустя добавила:

— Но не в таком виде. Пришли кого-нибудь, чтоб одели меня.

Я знала, что мне не под силу даже одеться без посторонней помощи. Но я не желала, чтоб меня видели больной и немощной, прикованной к постели; я все-таки была жрицей Авалона, и я уж как-нибудь сумею с достоинством встретить мерлина, — даже если он явился сообщить, что за все свои ошибки и промахи я приговорена к смерти… Ведь я — Моргейна!

Я кое-как встала с постели; служанки помогли мне одеться и обуться, заплели волосы и набросили поверх них покрывало жрицы; я даже сама нарисовала на лбу знак луны — у неуклюжей служанки он выходил слишком корявым. Руки мои дрожали, — я отметила это, но как-то отстраненно, словно речь шла не обо мне, — и я была столь слаба, что даже не возражала, чтоб служанка поддерживала меня, когда я, едва переставляя ноги, спускалась по крутой лестнице. Но мерлин моей слабости не увидит!

В зале горел огонь; камин слегка чадил, как это всегда бывает во время дождя, и сквозь дым мне виден был лишь силуэт гостя. Он сидел у огня, спиной ко мне, кутаясь в серый плащ, — но рядом с ним стояла высокая арфа, и по Моей Леди я узнала гостя; второй такой арфы на свете не было. Кевин сделался совсем седым, но, когда я вошла, он встал и выпрямился.

— Так значит, — сказала я, — — ты по-прежнему называешь себя мерлином Британии, хоть повинуешься теперь лишь Артуру и ни во что не ставишь Авалон?

— Я не знаю, как мне теперь себя называть, — тихо ответил Кевин, — разве что — слугою тех, кто служит богам, которые суть Единый Бог.

— Так зачем же, в таком случае, ты явился сюда?

— И этого я не знаю, — отозвался он. Как я любила его мелодичный голос! — Быть может, затем, моя милая, чтоб вернуть старый долг — старый, как эти холмы.

Затем он прикрикнул на служанку:

— Твоей леди нездоровится! Сейчас же подай ей стул!

У меня закружилась голова, и все вокруг затянуло серым туманом; когда я пришла в себя, я уже сидела у камина рядом с Кевином, а служанка исчезла.

— Бедная Моргейна, — сказал Кевин. — Бедная моя девочка…

И впервые с тех пор, как смерть Акколона обратила меня в камень, я почувствовала, что могу плакать; и я стиснула зубы, чтоб не расплакаться, ибо знала, что стоит мне проронить хоть слезинку, и я сломаюсь, и буду рыдать, рыдать, рыдать без конца, пока вся не изойду слезами…

— Я не девочка, Кевин Арфист, — жестко произнесла я, — а ты обманом добился встречи со мной. Говори, что ты хотел сказать, и уходи.

— Владычица Авалона…

— Я не Владычица Авалона, — отрезала я и вспомнила, что при последней нашей встрече прогнала Кевина, накричав на него и обозвав предателем. Теперь это казалось неважным; быть может, сама судьба свела здесь, в этом замке, у огня двух людей, предавших Авалон … Я ведь тоже предала Авалон, — так как же я смею судить Кевина?

— А кто же ты тогда? — тихо спросил Кевин. — Врана стара и вот уж много лет пребывает в безмолвии. Ниниана никогда не станет истинной правительницей — она слишком слаба для этого. Ты нужна там…

— При последнем нашем разговоре, — перебила я его, — ты сказал, что время Авалона прошло. Так кому же тогда и сидеть на троне Вивианы, как не ребенку, едва ли пригодному для этого высокого сана и способному лишь бессильно ожидать того дня, когда Авалон навеки уйдет в туманы? — К горлу моему подступила жгучая горечь. — Ты ведь отрекся от Авалона ради знамени Артура — так разве задача твоя не упростится, если Авалоном будут править старая пророчица и бессильная жрица ?

— Ниниана — возлюбленная Гвидиона и орудие в его руках, — сказал Кевин. — И мне было явлено, что там нуждаются в тебе, в твоих руках и твоем голосе. И даже если Авалону и вправду суждено уйти в туманы, неужто ты откажешься уйти вместе с ним? Я всегда считал тебя храброй.