Предки вообще думали, что у него появилась девушка, с которой всё очень и очень серьёзно, и Белецкий не спешил их разубеждать. Отчим всецело одобрял и приветствовал тот факт, что Саня, наконец, стал мужчиной. Воспитать из пасынка "настоящего мужика" было его идеей фикс. Его буквально потряхивало при мысли о том, что парень может вырасти хлюпиком, навсегда остаться маменькиным сынком. Когда Белецкий заявил, что собирается стать актёром и поступать в театральное училище, отчим воспринял это как личную драму и своё педагогическое фиаско.

Манера воспитания у отчима была весьма своеобразной. Так, однажды, когда они все вместе гостили в деревне у бабушки, отчим решил научить Саню плавать: взяв пацана покататься на лодке по озеру, на самой глубине он просто выбросил его за борт, точно слепого щенка. Отчим не был сумасшедшим или садистом (во всяком случае, не считал себя таковым) — просто верил, что это психологически верный приём: от страха должен включиться инстинкт самосохранения, и мальчишка волей-неволей поплывёт сам. Однако, вместо того, чтобы чудесным образом поплыть, пасынок почему-то пошёл ко дну…

Белецкий навсегда запомнил тот панический страх, тот ужас, то ощущение беспомощности при погружении под воду с головой… А также сильную боль в груди и жжение в дыхательных путях, которые заполнила вода.

К счастью, отчим успел его вовремя вытащить и профессионально реанимировать. Конечно, мальчик здорово нахлебался воды, и его потом долго рвало и адски колбасило на берегу. Разумеется, плавать в то лето он так и не научился — напротив, обзавёлся мощнейшей фобией. Он не мог теперь приближаться к озеру (и вообще к любому водоёму), даже на берегу его начинало трясти от страха. Ну, и теплоты в их отношения с отчимом, и прежде далёкие от идеальных, этот эпизод явно не добавил.

Что касается матери, то она, крепко утвердившись в мысли о том, что у её мальчика появилась любимая, начала со свойственным всем потенциальным свекровям ревнивым любопытством выпытывать детали и подробности: кто она да что она.

— Ты хоть познакомь нас со своей девочкой, Саша! — неоднократно просила мать, но он отмахивался и врал:

— Да там ничего серьёзного!

Но мама, конечно же, не верила: видела, каким стал сын, как сильно изменился из-за своей — она была уверена — большой любви…

Больше всего Белецкого бесило, что он и сам не мог дать определение их с Кетеван отношениям. Нет, фактически придраться было не к чему: между ними в самом деле ничего не было. И в то же время… назвать это "просто дружбой" у него не поворачивался язык. Впрочем, может быть, он занимался самообманом?..

Кетеван не подпускала его к себе близко, но, замечая трепетное отношение парня, иногда позволяла себе немного его подразнить — просто из озорства и хорошего настроения. Нечаянные касания рук, многозначительные взгляды, загадочные улыбки… Если же он оставался ночевать, то Кетеван расходилась вовсю в своих — не таких уж невинных — шалостях. Могла выскочить утром из ванной ему навстречу в одних лишь трусах и короткой маечке, не прикрывающей вообще ничего, и начать весело щебетать о какой-то отвлечённой ерунде, будто не замечая, в каком он находится ступоре. Её это всё ужасно развлекало…

Тётя Нателла уезжала в театр очень рано — работа костюмера требовала полной самоотдачи. Поэтому обычно Белецкий и Кетеван завтракали вдвоём, и это было настоящей пыткой для него! Сладкой, безумной, невыносимой и жестокой пыткой.

Разливая по чашкам чай, Кетеван вызывающе наклонялась над столом, касалась Белецкого плечом или, как бы ненароком, задевала грудью… а потом откровенно забавлялась, глядя, как он сходит с ума. Белецкий психовал, проклиная свою чёртову неопытность, которая стояла костью в горле. Он не знал, как следует себя вести в столь пикантной ситуации, не знал, как справиться с моментально охватывающим его возбуждением… и чаще всего просто позорно сбегал в ванную комнату под предлогом принять душ, чтобы снять мучительное напряжение.

Самое смешное и нелепое, что Белецкого нельзя было назвать унылым задротом, на которого за семнадцать лет жизни не клюнула почти ни одна девушка. Напротив, он пользовался большим успехом у противоположного пола чуть ли не с детского сада. Одноклассницы постоянно подбрасывали ему в ранец записочки с признаниями. В пионерских лагерях он вовсю целовался с девчонками по укромным уголкам, а по окончании смены в его записной книжке вечно оставалась куча адресов, аккуратно вписанных туда разнообразными девичьими почерками в сопровождении устных заклинаний: "Ты ведь пришлёшь мне письмо, Саша? Правда, пришлёшь? Или хотя бы открытку! Я буду очень ждать…"

А вот серьёзных отношений не получалось. Ни к кому из своих знакомых девушек он не испытывал того, что называется влюблённостью или хотя бы романтической привязанностью… Нравились, конечно, многие. Но в каждой ему чего-то не хватало, что-то отталкивало — то во внешности, то в поведении, то в характере. Особенно раздражала манера современниц одеваться: для людей с хорошим вкусом мода конца восьмидесятых — начала девяностых была настоящим испытанием. Девушки больше не стремились подчеркнуть свою нежность, свою женственность. Шёл упор на агрессивную сексуальность и аляпистость, практически вульгарность. Большинство ровесниц Белецкого выглядело, как сборище дешёвых проституток. Дикий макияж, начёсы на голове, пёстрые лосины… но самым шиком считалось вырядиться в косуху с кожаной или джинсовой мини-юбкой (настолько мини, что становилось даже неловко за её обладательницу), довершив ансамбль колготками — фактурными в сеточку или с люрексом.