Шрифт:
— Лен? — как в замедленной съемке смотрю, как подымается вверх его бровь, — медленно, безумно медленно, как он приподымается, разворачивается ко мне… Боже, какой же он красивый, — просто идеальный!
И… Так же замирает, как и я с чуть приоткрытыми губами.
И я — ничего не могу сказать, не могу по-прежнему ни вдохнуть, ни пошевелиться.
Только сжимаю руками сумочку, вот просто впиваюсь в нее пальцами, наблюдая в его глазах такой сумасшедший калейдоскоп — удивления. Неверия, любви, восторга, боли, глядя на то, как его рот сначала дергается в улыбку, а после болезненно кривится…
И меня захлестывает, — окончательно, бесповоротно, насквозь прошибает.
Потому что внутри у меня, — все то же самое и с такой же силой.
Так и стоит, — минуту? Час? Весь вечер?
Замерев, — и только стук уже двух сердец звучит так громко, что, кажется, разорвет сейчас барабанные перепонки.
Зато сколько всего там, в глазах…
Черт! Мне бы развернуться и бежать, — но не могу… Будто приросла я к этому полу!
— Мира, — Антон отмирает первым, делая шаг вперед, а я даже глаза закрываю, утопая в его хриплом голосе.
Как тогда. Как когда-то в минуты нашей страсти. От этой хрипоты его я с ума сходила. Только… Только сейчас она — больная, надтреснутая, и все же… Все же такая одуряющая, такая блаженная, что с моих губ сам по себе слетает нежданный еле слышный стон.
— Мира…
Я по-прежнему не могу пошевелиться, только откидываю голову назад, на дверь за моей спиной, а он — наклоняется, так близко, что наши ресницы сейчас, кажется, переплетутся, проводя пальцами по моей щеке.
Его глаза — не смотрят, они даже не горят — полыхают. Дикой смесью страсти, недоумения, и… да, и любви, — я не могу сейчас ошибиться, это то самое, что я столько раз видела в его глазах — вот та любовь, та же, что переполняет и меня так сильно, что, кажется, внутри не удержать… Только теперь она помножена в тысячи раз, а еще — там, на ее дне, — безумная горечь.
— Мира моя, — руки жадно впиваются мне в волосы, притягивая лицо еще ближе, — так близко, что я вижу отражение собственных зрачков в его глазах.
И…
Все!
Не остается ничего больше, — ни этой комнаты, ни понимания того, где мы, ни здравого смысла, — ничего!
Только одно, — огромное, необъятное, то, что бьется в наших сердцах, сливаясь в единый стук.
— Антон, — выдыхаю прямо в его горячие губы, ловя обжигающее дыхание, сходя с ума окончательно.
— Как же я скучал, — хриплый голос уже скользит по моим губам, поникая вовнутрь, в горло, в самое сердце, отбиваясь внизу живота тяжелым, почти болезненным узлом. — Я не могу без тебя, Мир…
— Я без тебя не живу, — лихорадочно скольжу словами и кожей по его рту, наконец оживая, охватив руками напряженные бицепсы. — Не могу…
Боже, — как же это естественно, как правильно, — быть вот так, с ним, вместе, рядом, обхватив его руками, ощущать его жар, исходящий от кожи и тонуть, тонуть в этих сумасшедших, диких, почерневших глазах… Моих глазах, потому что он — будто продолжение меня, как сиамский близнец, уж точно не меньше.
Я задыхалась? Я не могла дышать, когда оказалась с ним рядом?
Нет! Это без него я не дышала, — совсем, — только сейчас это понимаю!
— Антон…
Глава 27
Его губы накрывают мои с полным безумием, впиваясь так, как будто он хочет вобрать меня в себя всю, без остатка.
Он никогда не целовал так, — но сейчас наши языки схлестываются, а тело просто выгибается натянутой дрожащей струной.
Я плавлюсь, вся превращаясь в пламя под его диким взглядом.
Как феникс — умираю, чтобы снова стать живой в этом безумном, сумасшедшем огне!
Даже воздух вокруг нас, кажется, потрескивает, от переполнившей его электрики и напряжения, которое вот-вот должно взорваться безумным сполохом, не говоря уже о нас самих! Все внутри дрожит и выстреливает, будто лопаются те самые невидимые струны.
Руки Антона, как тиски, сжимают мои бедра, а его сумасшедший, лихорадочный напор — просто сбивает с ног.
Наши языки схлестываются жаром под хриплые полустоны и всхлипы, сама не замечаю, как мои руки начинают лихорадочно скользить по его твердой, будто каменной груди, нырнув под рубашку.
Сердце колотится где-то в горле и даже в глазах темнеет.
И уже плевать.
Плевать на все.
На все, что будет теперь дальше.
Потому что никакая сила не способна оторвать меня от него!
Антон жадно дергает мою блузку, пуговички с грохотом осыпаются на пол, так и не прерывая жадного поцелуя, продолжая таранить меня языком, как будто выплескивая все то же, что и во мне накопилось за все это время, — и одновременно давая почувствовать, как изголодался, будто клеймя, будто прокалывая меня сейчас насвозь.