— Что это значит, мама? — закричала она. — Оборотни и тому подобное?

— Они совершенно безвредны, если ими управлять.

— Но это гнусность!

— Ничего нет более гнусного, чем беспомощность. Ты до сих пор держишь при себе свое сердце, и я надеюсь, ты хорошо подумала об этом. Но я надеюсь, что это не было просто непродуманным решением. Может быть, ты хочешь, чтобы я позаботилась о нем? Я могу это сделать.

— Нет! — коротко ответила одна.

— Или Бродячий может подержать у себя два, если только это поможет твоим раздумьям. Дорогая, пойми, что мы не можем сидеть здесь и ждать, когда мир изменится в лучшую сторону. Нужно принимать жизнь такой, как она есть.

— Нет! — вновь воскликнула она.

— Тогда что же ты хочешь?

— Мама, только дай мне подумать, дай мне подумать! — Она опустила голову на руки и попыталась придать хоть какую-то форму своему желаниию, но даже думая о Петре, она не могла обрести уверенности. Ее глаза блестели от слез, а в носу неприятно щипало. Она привела лицо в порядок и захотела…

Она захотела чего-то бесформенного, недостижимого и злого, что лишь на какой-то миг мелькнуло на хвосте убегающей мысли, на самой границе изнуряющих ее навеваемых удушливым дымом видений.

Захотела…

Господи!

Ее сердце подскочило, голова дернулась вверх, и она обнаружила, что смотрит прямо в желтые глаза, отчетливо выделяющиеся на бурой морде.

Ужас сковал ее будто зимний холод. Она смотрела в глаза медведя, раздумывая: «Где он был? Откуда появился здесь?"

— Он все время был здесь, — успокоила ее мать, чуть коснувшись ее руки, стараясь привлечь ее внимание. — Он все время был здесь, и не нужно бояться. Кави только этого и хочет. Но ты не должна этого делать.

Но все-таки что-то еще было за дверью. Она знала, что там что-то есть, не могло не быть. Бродячий был здесь, и он был совершенно спокоен. Ведь он не допустил бы, чтобы что-то постороннее было около ее матери.

— Тебе ничто не угрожает, — уговаривала Драга. — С тобой все хорошо, радость моя.

Она искоса взглянула на дверь, прислушиваясь к тому, что говорила мать о ее безопасности, и вновь почувствовала, что там что-то есть. Она была уверена в этом, потому что ощущения постороннего присутствия были абсолютными и пугающими.

За дверью было то, что она сама только что призвала, то, о чем говорила ей Драга, и теперь она была убеждена, что должна проверить это…

— Дочка? — окликнула ее Драга.

Она должна встать, подойти к двери, независимо от того, сколь ужасен мог быть ответ, все-таки это был ответ, ее ответ, раз и навсегда. Она положила руку на задвижку, подняла ее и распахнула дверь…

Волки встретили ее на пороге. Целая стая их бросилась к ней.

Они не нападали, нет, они не пытались кусать ее… они принимали ее, они вихрем кружились вокруг нее, осторожно дергая ее за подол платья, и лизали ей руки. Их мысли были такими же быстрыми, как их движенья: они заполонили все пространство вокруг нее и постоянно перемещались с места на место, как только Драга отступила к печке, а Бродячий отпрянул назад и ощетинился, угрожая огромной пастью…

Теперь она больше не боялась. Волки со всех сторон обступили ее, они заняли все пространство двери, прижимаясь к ее ногам, и куда бы она ни посмотрела, везде были волки, но в то же время это были и не волки: это был сплошной хаос из листьев, поднятых бурей. Никто и ничто не могло поймать их. Не было такого желания, которое могло бы удержать их, ни одно желание не могло собрать их всех вместе, или направить в одно русло их мечущиеся как стрелы мысли.

Она взглянула на Драгу и поняла: нечего и сомневаться в полном и самом неподходящем способе предательства со стороны ее матери. Но стоило матери произнести единственное слово:

— Маленка, — как ее мысли тут же закружились и завертелись, подталкиваемые воспоминаниями об этом имени.

Драга хотела того, что Ивешку вообще не интересовало. Ивешку же интересовал лишь собственный путь, который она должна наконец-то обрести в этой жизни. Главным образом она хотела того, что принадлежало ей. Она припомнила, разумеется, она никогда и не забывала об этом, что хотела Сашу. Саша должен был только подчиняться приказаниям, он должен присоединиться к ней и перестать думать, что он знает все на свете.

Вероятно, где-то вдали послышался гром, услышав который, волки насторожили уши, хотя она так ничего и не смогла расслышать. Глядя на их поведение, она подумала: «Это Кави. Он хочет, чтобы Саша проник сюда и все привел в замешательство. Кави пользуется всяким, кто только хоть раз прислушается к нему».

Она хотела, чтобы все, что ее окружало, принадлежало ей, все, что только попадало ей на глаза, все, что она любила. Она хотела удержать все это в одном месте, чтобы ничто и никогда вновь не причинило ей боль утраты. Вот чего она хотела сейчас.