Петр попытался двигаться, почувствовав твердую землю. Он чувствовал Ивешку рядом с собой, чувствовал что она желает ему добра, но чувствовал, что она желает и еще чего-то, столь же темного и грозного, как окружавшие их волки. Он, как мог, приподнялся, опираясь на колени и на руку, увидев светлые ноги Хозяюшки, нависающие над ними, и изо всех сил пытался подняться, когда Саша наконец остановил лошадь и спрыгнул на землю.

— Останови их! — закричал он Ивешке.

Из того места, куда он смотрел, доносилось дикое рычанье и фырканье: среди этого клубка разъяренных диких зверей было что-то еще. Петр отчетливо видел это, делая попытки подняться. Саша сунул ему в руку меч, и все что Петр смог сделать, так это опереться на него, из-за отсутствия в ближайшем окружении врага, чтобы использовать его по назначению. Он почувствовал боль и даже вздрогнул, когда увидел как кровь на его собственной руке вспыхивала странным необычным светом в отблесках молний…

Сквозь ревущий ветер до него донесся крик Саши:

— Мисай! Мисай, очнись! Ради Бога, очнись! Помоги нам!

Петр чувствовал, как ужас охватывает его, чувствовал сомненья, чувствовал ненависть, чувствовал как холод сжимает его ледяными когтями. И тогда он закричал:

— Будь ты проклят, Змей! — полностью осознав, что будет последним дураком, если позволит убить себя на этот раз. Он глубоко вздохнул и из всех сил бросился бежать. Он видел, как Змей сцепился с волками рядом с самым холмом, на котором стояла Драга, и бурлящий темный поток сплетенных тел несся прямо на нее…

Внезапно его волосы встали дыбом, он остановился и взглянул вверх, на клубящееся разгневанное небо, и со страхом почувствовал, что следующий удар будет предназначен для него.

Но буквально в следующую минуту что-то вырвалось из него, и он мгновенно ощутил, как какая-то его часть выскользнула наружу, и мгновенно прекратилась боль и покалывающая дрожь от недавнего страха: молния ударила прямо в самый холм, раскалывая ночь и сотрясая землю.

А затем он перестал видеть хоть что-нибудь, кроме мрачной картины до боли притупившей его глаза: рвущаяся вперед стая диких зверей и человек с поднятыми вверх руками, взывающий к молниям. Он не только не видел, но он и не слышал ничего кроме звуков раскатистых ударов, стоявших у него в ушах, и эти звуки и эти виденья на некоторое время овладели всем его сознанием. Он не мог знать, остались ли там еще волки, он не мог слышать их, как не мог знать, кто вообще остался в живых кроме него.

— Саша? Ивешка? — пробормотал он приходя в себя, когда почувствовал как что-то коснулось его, как какая-то твердая рука сомкнулась на его руке и передала его в другие, явно мужские руки, а затем почувствовал еще одно, еще более осторожное прикосновение.

Он молил Бога, что он знает, чьи это были руки. Он ощутил под своей рукой женскую спину и толстые косы, почувствовал, что мужская рука, державшая его, была мягкой и сильной. И тогда он сказал, а может быть ему только казалось, что сказал, потому что сам он так ничего и не услышал:

— Я ничего не вижу. — Но это было неправдой: он подумал, что на всю жизнь запомнит картину, будто застывшую перед его глазами.

Постепенно виденье стало ослабевать. Он начал различать звуки: шум ветра, тихое ржанье лошадей и рыданья. Он отчетливо слышал, как всхлипывала Ивешка:

— Боже мой, Господи… Петр… — А еще он увидел огонь: весь холм будто провалился вниз и горел так, словно источник огня находился глубоко под землей.

Саша сказал:

— Их больше нет, они исчезли: и Черневог, и Драга. Они мертвы.

Неожиданная мысль вдруг поразила его, вздорная мысль, ужасная по своему смыслу: у него не было намерений вообще использовать хоть какое-то из своих желаний, он знал, что с этой стороны абсолютно невиновен, но с прерывающимся дыханьем, крепко обняв Ивешку, сказал:

— Видит Бог, что я никогда даже и не думал о медведе.

Он очень озадачил этим Ивешку, и чувствовал ее любопытство и вопрос, но теперь ее голос звучал лишь сам по себе, не перекрываемый раскатистым многоголосым эхо.

Но тут Саша сказал:

— Однако мы еще не закончили с этим, — и отошел от них к огню, напоминая Петру фигуру, только что потрясшую его сознание.

И он спросил со страхом:

— Что он делает? Какого черта он делает там? Ивешка?

Она только крепче обхватила его рукой и повела в том же направлении, приговаривая:

— Он собирается отправить их домой.

У него на этот счет были определенные опасения. Он не хотел приближаться к этому огню, но все-таки пошел вслед за ней и с дрожью опустился на колени, пока Ивешка и Саша посылали свои желанья… и он вздрогнул, как только почувствовал, как волна холода несколько раз пробежала по нему. И в тот же момент в огонь, будто подхваченные ураганом листья, устремились призраки. Разрываемые потоками воздуха на белые клочки, они уносились вверх вместе с дымом.

Он слышал голос Ууламетса, доносящийся как будто из бесконечной тьмы: «Простите мою жену. Ведь это она убила Маленку, но звери, оставшиеся после нее, оказались ей не по зубам. Они всегда ждали случая разделаться с ней… что в конце концов и случилось…"

И эта тень скрылась в огне вслед за другими. В этот момент он почувствовал, как рука Ивешки сжала его руку.

Затем белая, почти прозрачная сова медленно скользнула мимо них на широких крыльях. Молодой призрак вытянул руку, и она устроилась на ней, а он повернулся в их сторону и очень серьезно взглянул на них, прежде чем исчезнуть в водовороте красноватого дыма.