— Подозреваю.

Кирби пожал плечами.

— Ну, думаю, с этого и надо начинать. Если ты в деле, то и я тоже. Если она прикупила себе такой бордель, значит, планирует остаться. Если что-то пойдет не так… мы вернемся за ней. Вот так.

— Я ей так и сказал.

— Нам лучше составить какой-никакой план, деревенщина. Но сначала я хочу опробовать то приспособление — ванну, — о котором ты говорил. Почему бы тебе не позаботиться об этом, а?

Кирби встал, потянулся и направился к двери.

— Ты куда? — спросил Партридж.

— В церковь, помолиться, — ответил Кирби и спустился вниз, в сортир, где он мог пообщаться со своим Господом.

* * *

Когда Партридж закрыл глаза, то увидел территориальную тюрьму в Юме.

И особенно отчетливо — как он сам умирал день за днем за этими высокими серыми стенами. Тюрьма была идеальным местом, чтобы потерять свою душу и, возможно, свою личность, и чтобы там выжить, нужно было в первую очередь отбросить всю свою человечность.

Чтобы добраться до тюрьмы, которая издалека напоминала просто груду необожжённого кирпича и гранита вперемежку с отчаянием, нужно было взобраться на холм.

Главные ворота представляли собой огромную двойную железную решётку, вставленную в овал, высеченный из светлого камня. Первое, что бросалось в глаза, когда тебя загоняли в этот битком набитый двор, были ряды двух- и трехэтажных строений с остроконечными крышами. По ночам они напоминали зазубренные шипы каких-то доисторических зверей, нежащихся в сухом зное и ждущих, когда жара немного спадёт, чтобы они могли проглотить тебя и поковыряться в зубах твоими костями.

Здесь было всё, что необходимо, для поддержания и контроля криминального сброда — столовая, зона отдыха, конюшня, склады и даже больница рядом с главным тюремным блоком. По другую сторону раскинулась тюремная «промышленность»: матрацная фабрика, вагонный завод, портняжная мастерская и кузница.

За воротами постоянно следили стражники с винтовками, стоявшие на стенах и башнях. На противоположной стороне от них стоял основной блок — массивное, длинное глинобитное здание без окон.

Дальше — железная дверь, которая выглядела так, будто ее вытащили из клетки с тигром. Вниз по каменному коридору с дверями камер по обе стороны. В камерах — вдоль стен два ряда коек, по три в высоту.

В камерах было сыро и прохладно даже летом. Шесть человек втиснуты в пространство размером два на три метра. Стены, казалось, пропитаны влагой и кишели насекомыми. Мужчины спали на тонком матрасе на железной койке, и этот матрас казался набитым камнями.

Первые несколько недель от этого матраса болело всё тело. Но через какое-то время человек начинал привыкать и уже ничего не чувствовал. Отхожее место представляло собой помойное ведро в углу, и если в камеру попадал новичок — или индеец, или мексиканец, или чернокожий — опорожнять его приходилось только ему.

В первое же утро Партридж прочувствовал это на собственной шкуре.

Охранники в серой форме вваливались в коридор, колотили дубинками по дверям камер и кричали:

— Просыпайтесь! Просыпайтесь! Просыпайтесь, чёртовы куски дерьма! Обувайтесь! Складывайте аккуратно одеяла! Сходите в туалет! Наступил очередной прекрасный день!

Один за другим мужчины делали то, что им было сказано, и по очереди гадили в помойное ведро. В камере Партриджа находились трое мексиканцев, отбывавших срок за грабеж, мескалеро-апачи, отбывавший пожизненный срок за убийство ножом шерифа округа, и двое белых — Карузо и Чемберс.

Чемберс был рассеянным идиотом с умом семилетнего ребенка. Он изнасиловал и убил школьную учительницу в Глоубе и, похоже, даже не понимал, почему оказался за решёткой. Он просто продолжал жить.

Карузо же считал себя стрелком и грабителем банков. Он утверждал, что ездил с бандой Джеймса-младшего, но Партридж сразу понял, что это полная чушь. Единственным реальным фактом о Карузо было то, что он убил из дробовика двух безоружных шахтеров и украл их лошадей… хотя, если послушать его рассказ, это была самая крупная перестрелка на территории Юты.

Кроме того, он был крупным, злобным и опасным. И он сразу же невзлюбил Партриджа, потому что тот был настоящим преступником, членом банды Гила-Ривер — в отличие от Карузо, который умел лишь языком молоть.

И Партридж это знал, и не выказывал Карузо никакого уважения.

В большинстве камер заключенные по очереди опорожняли помойное ведро, но только не в камере № 14 — камере Карузо. Обычно это делали мексиканцы, а иногда — Чемберс.

Мескалеро время от времени вызывался добровольцем, но никто его не заставлял, даже Карузо, потому что он был суровым малым, а глаза у него горели, как угли в доменной печи.