Пахло от нее приятно.

Мы снова поцеловались и занялись любовью. Наши тела двигались в унисон, словно голоса певцов в дуэте, и хотя песня была совсем новой, мы оба каким-то образом знали ее наизусть.

Я забыл Кит.

Сейчас я мог думать только о Саманте.

О ее по-английски белых руках и бедрах, о ее жадных губах, о ее глазах убийцы, которые сейчас смягчились и потеплели, загоревшись огнем жизни и желания. Перекличка кораблей в гавани — единственный звук. Таинственное свечение вращающихся галактик, туманностей, созвездий — единственный источник света. Мы занимались любовью, пока не зашел Орион и на небо не взгромоздилась Большая Медведица. Небеса распростерлись над нами — безмятежные, молчаливые и прекрасные, и на протяжении нескольких долгих мгновений мы пребывали в полной гармонии с горним миром.

Прошло четыре дня. Целых четыре дня, заполненных одним и тем же. Чайками. Изнуряющей жарой. Комарами. Мухами. Слепнями. Бесчисленной мошкой. Запахами болотного газа и разлившихся канализационных стоков. Песчаные блохи, отсутствие пресной воды, стопроцентная влажность и десяток рабочих, которые бранятся только по-португальски, дополняли картину.

Был полдень. Термометр застыл на девяносто двух, и местным мухам очень нравился белый парень из Белфаста.

В нескольких футах — только протяни руку — плескались прохладные голубые волны Атлантики, но мне было не до купания. У меня было дело поважнее.

— Это что же, блин, забастовка? — спросил я у предводителя португальских рабочих, который, размахивая заскорузлым пальцем перед моим носом, только что назвал меня сатанинским отродьем и вроде бы выкормышем осла, хотя я подозревал, что он-то имел в виду нечто другое. На большее моих познаний в романских языках просто не хватило. — А теперь слушай меня, кретин, — продолжил я на ломаном испанском. — Мое терпение вот-вот лопнет. За работу, иначе вы все отправитесь домой на ваши драные Азорские острова!

Португалец посмотрел на меня с отвращением.

Шеймас в это время преспокойно храпел в гамаке. Собственно говоря, десятником был он, но его функции руководителя (когда он появлялся на работе) сводились к тому, что он приказывал мне «заставить чертовых даго работать», а сам отсыпался с похмелья.

А ведь началось все довольно многообещающе! На следующий день после моего знакомства с «Сыновьями» Шеймас и Трахнутый навестили меня в Солсбери, чтобы официально предложить место в строительной фирме Джерри. Вещей у меня было немного, поэтому я в тот же день уехал с ними на Плам-Айленд. Там меня представили команде португальских рабочих и сказали, что я буду жить с ними в доме, который Джерри подрядился отремонтировать для какого-то клиента. Едва я увидел этот дом, как сразу понял, что дела мои плохи. Это был даже не дом, а бревенчатый барак, где на полу были брошены грязные матрацы. Вентиляция отсутствовала, водопровод едва работал, к тому же барак, по-видимому, служил чем-то вроде питомника для всех видов кровососущих насекомых, какие только встречаются в Новой Англии.

Сама работа, впрочем, была ерундовая. Двенадцать долларов в день плюс несложные обязанности помощника десятника. Кроме того, я был уверен, что Трахнутому не понадобится слишком много времени, чтобы проверить мой послужной список через своих знакомых в бостонской полиции.

Но что, если потом ничего не произойдет?..

Если не будет ни делового предложения о сотрудничестве, ни клятвы верности древней Гибернии, [36] ни тайной при свете факелов церемонии посвящения в духе фильмов Лени Рифеншталь? Если вообще ничего не случится, а будут только подъемы до зари, работа на жаре, жидкие завтраки с Шеймасом, снова работа, торопливая возня с краской для волос и сон в кишащем комарами гнусном бараке, полном пьяных португальцев, которые, как недавно выяснилось, дружно меня ненавидят?

Один раз я даже побывал у Саманты в «Настоящих английских товарах», куда отправился под благовидным предлогом покупки каких-то английских сладостей, но она встретила меня довольно прохладно и никак не успокоила. «Продолжай работать, — велела она. — Рано или поздно они непременно попытаются тебя завербовать. Им очень нужны люди. Должны быть нужны после того, как их оставило несколько человек».

«А вдруг ИРА так напугала Джерри покушением, что он решил надолго залечь на дно или вовсе распустить свою организацию? — с горечью вопросил я. — Сколько еще времени мне придется вкалывать, прежде чем ты скажешь, что я выполнил твое задание и могу возвращаться домой?»

«Ну, это будет еще не скоро, — ответила она. — А теперь, с твоего позволения, я займусь делами. Должна сказать откровенно: мне очень нравится торговать настоящими английскими товарами. Быть может, я даже досрочно выйду в отставку и открою подобный магазинчик», — сказала она, вскрывая коробку с чайными полотенцами.

Ни быстрых объятий, ни жадных взглядов. Один сплошной бизнес, черт бы его побрал!

Так что свидание с Самантой не принесло мне ни облегчения, ни особой радости. Кит я тоже не видел уже четыре дня, а казалось, что сорок.

Август закончился, наступил сентябрь. Только что погибла в парижском тоннеле принцесса Ди. Португальцам и Шеймасу было все равно, но Саманта повесила на окна «Английских товаров» траурные черные занавески и — ловкий ход! — удвоила цену сувенирных кружек и памятных свадебных тарелок с портретом принцессы Уэльской.

О Шеймасе я уже рассказывал, но, пожалуй, есть смысл добавить еще несколько слов. Во время покушения на Джерри в «Мятежном сердце» именно он стрелял в убийцу. Второй телохранитель, Большой Майк, был так напуган, что оставил службу у Джерри и скрылся в неизвестном направлении (так, во всяком случае, уверял Трахнутый). Шеймас, в отличие от напарника, не дрогнул и мужественно встретил все последствия своего поступка. Теперь он ожидал суда, где его должны были признать виновным в покушении на убийство или в покушении на нападение с применением оружия. Последнее было вероятнее всего и грозило Шеймасу как минимум двумя годами тюрьмы. И поделом.