Дальше я распорядился натопить печи, чтобы в помещениях было тепло, сквозняков не устраивать, но постоянно проветривать помещения в отсутствии пациента (среди персонала было две сестры из Мариинской больницы, на них и возложили обязанности по режиму и дезинфекции). Спросил Алышевского, есть ли здесь микроскоп, оказалось, что есть и попросил его взять у Георгия мазок мокроты количество палочек в поле зрения. Разместился в комнате для гостей, Артамонова пока поселили с жандармами, он принес мой чемодан и разобрал все в шкаф. В общем, вроде все при деле.

Так прошло несколько дней, телефонировал в Кутаис, чтобы послали телеграмму в Петербург о том, что у нас все в порядке. Я рассказывал Георгию об Африке, ему было интересно, все же он пошел в моряки, чтобы не только служить на корабле, а и увидеть дальние страны. У меня сложилось впечатление о Великом князе как о романтически настроенном молодом человеке, без четких жизненных ориентиров, часто впадающим в меланхолию, даже с приступами плаксивости (домашнее прозвище Георгия «плакучая ива»). Конечно, в большой степени его меланхолия и приступы слез были связаны с болезнью, но к государственной деятельности, даже в случае выздоровления, он вряд ли будет пригоден. Разве что просто занимать место на троне, но тогда он ничем не лучше Ники, разве что несколько большим чувством долга, и с этим тоже связано его поступление на флот. Оказывается, он завидует Сандро, его здоровью и энергии, тому, что все к нему тянутся и с ним всегда весело и с этим тоже было связано его желание стать флотским офицером. Вот так и получилось — с детства мечтал о море, а теперь больничная койка и единственное судно которое светит — под кроватью.

Под моим присмотром Георгий пил лекарство, я тоже выпивал один порошок в обед с профилактической целью. Креозот я отменил своей волей, о чем сделал запись в истории болезни и расписался. Напуганный мной Алышевский теперь ведет дневник в отдельной тетради, где делает записи о состоянии пациента и о назначениях и изменении их и диеты. Я велел готовить рис раз в неделю, а гарниры делать разнообразные — от макарон и картошки до овощного рагу, которое понравилось нашему пациенту и его старались делать чаще. В общем, меню стало разнообразнее, я не стал категорически отменять вино и пиво, но сократил их употребление вдвое, заменив свежеприготовленными соками, благо в Грузии есть из чего их делать. Свежие фрукты были постоянно, однако Георгию они приелись и я велел делать муссы, максимально сохраняя витамины, еще Георгию понравились фруктовые салаты из измельченных фруктов приготовленные непосредственно перед подачей на стол.

Так прошло пять дней, а потом приехал Иванов с двумя ассистентами, я с ним предварительно поговорил и они с Алышевским больше не цапались, а делились опытом лечения больных туберкулезом, профессор все же подробно рассказал об испытаниях Фтивастопа и Тубецида, а я попросил Алышевского научить микроскопированию мазка ассистентов профессора. К сожалению, бактериовыделение у Георгия, было весьма существенное. В общем, полная идиллия, мир, дружба и фройндшафт, хинди-руси пхай-пхай[7]. Еще через неделю, когда в горах начались осенние дожди, поговорил с Георгием о переезде в Крым, мол, там суше и теплее. Теперь он не возражал, и я телефонировал в Кутаис, оттуда передали телеграфом через Тифлис в Петербург, чтобы в Поти прислали какой-нибудь корабль, который мог нас доставить в Ялту. Поезд с моим вагоном велел отправить в Симферополь.

[1] БЦЖ — ослабленная заморозкой вакцина из живых бычьих туберкулезных палочек (Mycobacterium bovis), изобретенная в 1908 г в Институте Пастера французами Кальметтом и Гереном и названная BCG (Bacillus Calmette — Gu'erin), но у нас врачи читали по латыни а там она звучит как Бе-Це-Же. Дает достаточно стойкий иммунитет против человеческих штаммов туберкулеза, применяется по сей день.

[2] Правила ношения наград на сюртуке предписывали это делать.

[3] Около 35 метров.

[4] Эклектика — смешение стилей, было модным в конце XIX, начале XX веков. Подразумевало причудливые формы, башенки, галереи, витражи, в общем, все, что душа пожелает. Нашло отражение в стиле ар-нуво, он же модерн, он же югенд-стиль.

[5] Это правда, ничего не велось в том смысле, что мы называем историей болезни, делались какие-то разрозненные заметки, а систематических записей у Алышевского не было — по течению заболевания у Георгия записей вообще никаких нет за три года — с 1892 по конец 1894 гг.

[6] Лечебница для бедных, в том числе, для больных туберкулезом, существовавшая на средства благотворительного Ведомства Императрицы Марии.

[7] Хинди и русские — братья (испорч. хинди).

11 ноября 1892 г. Крым. Ливадия.

Завтра уезжаю в Москву, а оттуда — в Петербург. Георгий вроде привык к Ливадии, теперь она не вызывает у него печальных воспоминаний, наоборот, он всеми силами старается одолеть болезнь. Я ему как то сказал, что, если врач один на один с болезнью, то неизвестно, кто победит, если врач и пациент вместе против болезни — то это уже двое на одного, а если еще и я присоединюсь как изобретатель лекарства, то уж втроем мы болезнь «завалим на лопатки». Ему понравилось это сравнение и теперь мы — команда единомышленников, но Алышевского я все же отправил в Петербург, сказав, что в Мариинской больнице для бедных его заждались. Он было потрепыхался, но я напомнил, что хоть ротмистр Ардабадзе и остался тогда на причале в Поти и отдал нам честь, прощаясь, но здесь, в Крыму, другие жандармы найдутся. После этого Ясоныч недовольно засопел и ретировался. Жаловаться, наверно, будет, ну и черт с ним, пусть жалуется.

Иванов уехал вместе с ним, они вроде как даже подружились на почве медицины, Иванов ведь не отрицал климатотерапию, хотя методы Владимира Ясоновича уж были больно инквизиторские, я как-то покопался в прошлых назначениях и нашел, что он недрогнувшей рукой назначил Георгию душ с температурой 10 градусов Реомюра — меньше 13 градусов Цельсия, садист, самого бы так — и на мороз! Я вручил Иванову запечатанный пакет для Государя с подробным отчетом о состоянии здоровья и назначенном лечении, а также эпикризом, снабженном рисунком микроскопии мазка[1], туда же положил письмо Георгия для папА и мамА, а также картинку, которую он нарисовал для брата Михаила — с кораблем на фоне бушующих волн. Надо сказать, что Георгий неплохо рисует и особенно хорошо у него выходят небольшие марины — акварели на тему моря и кораблей.