Почти год после Бойни здесь царило запустение, хотя Бансабира не поскупилась, выделив из вывезенных с югов средств массу золота на восстановление. Постепенно, с осознанием, что опасность миновала, люди снова стали выбираться за стены. В числе первых преобразований в этих землях Бансабира выбрала предприимчивого хата и наказала построить или отремонтировать самое простое и быстро возводимое жилье, чтобы расселить тех, у кого не осталось ничего. Следом велела восстановить в поселении рынок. Торговля — жизненная жила всего мира. Без неё невозможно никакое возрождение.

И хотя теперь подданные обоих домов, которые едва ли делали различия, кто какому именно присягал, приветствовали тану Яввуз дружелюбно, Бану, оглядываясь, видела, что работы здесь предстоит еще уйма. Создавать всегда тысячекратно труднее.

То, что для бракосочетания танов двух северных домов была выбрана именно их твердыня, местные жители восприняли с особым радушием. Все-таки это символично и правильно, учитывая, что сами соседи давно привыкли делить горести на обе стороны, хотя номинально крепость и относилась к ведомству Пурпурного дома.

Потому, когда управляющие обеих семей прибыли с распоряжениями для приготовлений, они нашли всевозможное содействие.

— Можешь казнить меня, — мужчина ворвался в покой, который заняла танша за ночь до свадьбы в приграничной крепости, — но я не могу пропустить этот день.

— Ру… — только успела выдохнуть Бану, обернувшись от зеркала, в котором созерцала лиловое с черным платье изысканнейшего кроя.

Брат едва не сбил её с ног, заключая в объятия.

— Милая, — чуть отстранился, не выпуская сестру из рук, заглянул в глаза, поцеловал в уложенные волосы.

Бансабира едва успела сориентироваться и только теперь обняла Руссу в ответ. Это её и выдало.

— Так нервничаешь?

Медлительность — не та черта, которую можно было наблюдать в сестре. Если, конечно, не считать этой самой свадьбы с Маатхасом.

Бансабира усмехнулась, отводя взгляд.

— Кто бы мог подумать, правда? Казалось бы, брачный договор составлен и подписан, и даже уже зачитан всем родственникам. И я уже была с Сагромахом, так что и тут вряд ли можно ожидать неловкостей, но…

Бану облизала губы, не зная, какие подобрать слова.

— … «но ведь я впервые делаю то, чего действительно хочу» — ты это хотела сказать? — с пониманием улыбнулся брат. — Ты и правда, во всяком случае, на моей памяти, первый раз делаешь то, к чему стремится сердце. Не знаю, было ли в нем что-то к Маатхасу, когда ты бросала пояс в поединке на берегу Бенры, но если нет — то, должен сказать это вслух, Бансабира — Сагромах невероятен.

Бану хмыкнула.

— Честно сказать, не думаю, что поняла твою мысль. Но вдумываться просто не в состоянии. Видишь, как дрожат руки? — и в наглядность брату Бану вытянула перед собой ладошки. Пальцы и впрямь сильно тряслись. Русса, секунду поколебавшись, твердо поймал сестру за руки.

— Я рядом, — пообещал он внушительнее, чем Бану хотела услышать. — Пошли. Когда я проехал ворота, мне сказали, что вот-вот начнется. Так что некуда тянуть.

Не давая опомниться, он вывел сестру — в роскошном наряде, твердом пурпурном поясе, массивных, но с изящными узорами украшениях из золота и драгоценных камней — из комнатёнки с облупленными стенами. Бану, как оказалось, не смущало ни прямое нарушение приказа на присутствие здесь брата, ни его измочаленный дорогой вид. Впрочем, возможно, она не отдавала себе отчета ни в том, ни в другом.

С Маатхасом все было еще хуже. Во всяком случае, Хабур думал, что хуже просто некуда. Поэтому он выпер прорву кровных родичей Сагромаха за дверь (тех, кто приехал), и устроил тану выволочку.

Хоть тот и повторял себе неустанно те же слова, что и Бану — насчет договора и того, что уже был близок с любимой — его колотило крупной дрожью. Не руки или пальцы — Сагромах трясся весь. Со лба градом катился пот. От силы ударов сердца уже начала подкатывать тошнота. Праздничное одеяние неприятно липло к телу, но благо было черным, и пятен пота никто не замечал. А дорогие украшения и широкий пояс из серебра, сапфиров и лазуритов особо привлекал внимание, отвлекая от бледного, как кость, лица жениха.

Хабур на правах старшего брата и лучшего друга, как мог, пытался вразумить Сагромаха и привести в чувство. Но, видя, что Маатхас не слышит никаких доводов, размашисто съездил тану по лицу. Он бы врезал еще пару раз, для надежности, но нельзя же, чтобы жених явился на свадьбу в побоях.

Получив затрещину, Сагромах примолк, сглотнул и вдруг поднял на Хабура перепуганные глаза.

— Что мне делать? — спросил тан. Тут Хабур и сдался.

Они вошли в зал одновременно. Рука об руку подошли к жрецам, и слово в слово произнесли клятвы. Потом одновременно расстегнули пояса. Маатхас улыбнулся первым, совсем непривычно, так, что было видно, что он до сих пор не доверяет реальности момента, потянулся к Бану. Та приподняла руки, и Сагромах, просунув ремень за её спиной, опоясал женщину символом принадлежности его семье. Бансабира облизывала губы, чувствуя, как дрожат мужские пальцы, как весь он скован волнением, словно свинцом.