Нет-нет, ловко пользоваться случаем в военном деле всегда означает заведомо обдурить остальных в том, что это — случай. Все, что происходит легко и будто по волшебству, складывается гладко и будто само собой, всегда — чей-то давно продуманный замысел и подготовленный план.

Но он не всегда очевиден.

Гор столь же аккуратно, как прежде, сложил пергамент строго по линиям загибов, убрал во внутренний карман. Помнится, Джайя терпеть не могла Бану, и помнится, Джайя всерьез стонала от удовольствия в его руках. Чем не повод начать?

Когда письмо с приветом Гора и его идеями достигло Джайи, весть о смерти аданийского царя Салмана Салина уже облетала Этан.

Джайя вглядывалась в строки, написанные рукой, давно забытой по почерку, но все еще вспоминаемой по прикосновениям. Змей, кажется, понял, какую ужасную совершил ошибку, убедив по приказу Алая Бану Яввуз подписать её брачный договор с Кхассавом. Едва ли, конечно, Змей сейчас бескорыстен. Но выслушать или вычитать его предложение стоило бы. В конце концов, именно в его объятиях она когда-то нашла утешение, а первая любовь, Замман Атор, первый жених и поверенный отца, приучил Джайю привязываться к умным мужчинам.

Стало быть, у Тиглата есть план. Он каялся за поступок с Бану — что позволил ей увезти Джайю с родины и так бессовестно обходиться с дочерью царя. Да-да, писал Змей, разумеется, он не мог оставить Джайю без присмотра после всего, что между ними произошло когда-то, и потому в Ясе, в том числе и в Гавани Теней, немало его, Тиглата, осведомителей. Чтобы, когда ситуация повернется совсем неожиданно, он мог как-то принять в ней участие и, если потребуется, защитить царевну Далхор.

Джайю разбирали противоречивые чувства, но обида в душе на северную танша скопилась немалая. Она цвела, зрела, плодоносила и умножалась — эта обида — и за столь продолжительный срок превратилась в древо неугасимой, неопалимой ненависти. А раз так….

— Минт, — позвала она служанку.

— Раману, — поклонилась молодая женщина.

— Принеси мне в спальню свежих чернил. А когда закончу, лично отправишь письмо в Орс. Оно крайне важное.

— Слушаюсь, Светлейшая, — женщина присела в глубоком поклоне.

Бансабира стояла у ограждения высокой крепостной стены Лазурного чертога, венчающей донжон. Сагромах обнимал женщину со спины, как обычно, и из-за её плеча смотрел в ту же даль, что и Бану. Так, прижимаясь к ней тесно-тесно, Сагромах всегда мог чувствовать потрясающий до основания сердца запах женщины, которой посвятил всего себя.

Минувшим летом ему перевалило за сорок семь лет, и, вспоминая самое начало их отношений, Маатхас мог с уверенностью сказать, что отдал Бансабире добротную треть своей жизни. Семнадцать лет… От этой мысли все внутри тана подбиралось, сжималось, ныло: почему же всего семнадцать? Если бы это не было аморальным, если бы родственники Бансабиры не разорвали его на части — отдельно руки, ноги, голова, хозяйство — Маатхасу следовало заграбастать супругу еще той шестилетней девочкой, с которой он столкнулся в урочище Акдай на Астахирском хребте, прошел бок о бок до селения китобоев, и которая всю дорогу делала решительное, чуть нахмуренное лицо.

Следовало забрать её тогда, дождаться взросления и тут же жениться без вопросов.

Сейчас она тоже нередко делает лицо, как в шесть. Чаще, конечно, улыбается — наедине с ним, с детьми, с близкими. Еще чаще — по-прежнему строит бесстрастную и безразличную ко всему физиономию, как в походных шатрах Бойни Двенадцати Красок, когда имеет дело с подчиненными. А иногда она стоит на вершине астахирского мыса над Северным морем или, как вот сейчас, на вершине крепостной стены и смотрит вдаль — чуть хмурясь. То ли по привычке, то ли от ветра.

Прошло двенадцать лет с тех пор, как они поженились, но Сагромах был уверен, что Бансабира по сей день могла найти с десяток разных способов удивить его, Маатхаса, и, как ни странно, имела обыкновение раз в год-другой этим пользоваться.

С человеком, который определен тебе и за близость с которым ты не жалел жизни, никогда не доходит до ссор. Недопонимания случаются, но угасают также быстро, как северное лето. Зато тепло второго сердца, среди сугробов кажущегося особенно жарким, неизменно и вечно, как белоснежные горбы Астахира вдалеке.

Бансабира вдруг усмехнулась.

— Ты чего? — спросил Маатхас, чуть надувшись без определенной причины.

— Ты сопишь, — отозвалась танша.

— А?

— О чем задумался, спрашиваю, — Бансабира чуть обернулась, искоса глянула на мужа. Тот, отвечая на взгляд, поудобнее устроил подбородок на женском плече. Неудобно, но за столько лет привык.

— Са, — мягко позвала женщина.

Сагромах глубоко вздохнул, наслаждаясь освежевшим мартовским воздухом.

— Иден написал, что, поскольку, брак Адара и его правнучки, наконец, скреплен, теперь и я, и Гайер, словом, северяне, связанные с тобой, могут пересекать его границы без опасения начать войну. А еще он злится, что мы не были у него уже два года.