— Поспеем, — успокаивал тот, — Этим склоном короче, а они идут по другому.

Короче — сказано сильно, конечно. Дорога растянулась неимоверно; но никто бы и не стал сооружать мосты один подле другого. Оставалось надеяться, что чужаки вовсе заблудятся, что вряд ли, раз уж дошли.

На редкость дикими и мирными казались эти места, словно и не летели стрелы в часе ходьбы отсюда. Голова Лиани все еще болела, и кровь потекла снова. Вспомнил про повязку, опять надел ее, на ходу засовывая под ткань листья подорожника.

Стрекотала сорока, пощелкивал дрозд. Черный; вот он вспорхнул с куста, перерезал дорогу перед тремя идущими. И еще раз, и снова.

— Проклятая птица, так и мельтешит, — проворчал старший солдат. А младший, недолго думая, швырнул в нее камнем. Не попал, кажется.

У развилки старший засомневался.

— Овражек тут скоро, — пояснил он, — Вот думаю, размыло его и лучше нам обогнуть, или напрямик? Вот что, гляну-ка я, а вы за тропой смотрите.

Вернулся он скоро, и был… одно слово, странным. Глаза непонятные, будто спит на ходу.

— Идем, — поманил за собой.

С полсотни шагов спустя Лиани почуял недоброе, больно уж место глухое было; младший тоже заикнулся — мол, а туда ли идем?

Проводник не ответил, головой только дернул, будто отгонял муху.

— Вот тут и спускаемся…

Ухватился за корни, наклонился к овражку. Лиани ахнул, заметив, как по земле ползет трещина. Старший очнулся, завертел головой по сторонам, но поздно, со склона овражка сорвался пласт земли, увлекая разведчиков за собой.

Лиани ударило камнем в висок, придавило тяжелым — показалось, что треснули ребра. Он попытался выбраться, но со склона сорвался еще один пласт, закрывая голову и лицо, не давая вздохнуть.

…В детстве ему всегда было любопытно узнать, как выглядит гора изнутри, теперь представилась возможность это узнать. Жаль, уже никому не расскажет.

**

Тайрену не шевельнулся, когда Лайэнэ его окликнула, и вряд ли ее услышал. Листок белел возле скамьи; был бы ветер сегодня — унесло бы его. Молодая женщина подняла письмо, снова позвала мальчика; нет, не в этом он находился мире, отрешенности позавидовали бы иные монахи.

Спрятала письмо в рукаве — и этого не заметил. Приобняла за плечи, заставляя подняться, и он встал, по-прежнему не сознавая, что происходит. Больше всего хотелось прочесть послание прямо сейчас, понять — но темнота надвинулась на Лощину. Пока Лайэнэ будет разбирать строки, Тайрену может и придти в себя.

Отвела его в комнату, по дороге встретив растерянного охранника, зашипела на него злой кошкой. Никогда не жалела зла людям, но сейчас если б его наказывали — не вступилась. И сама заслужила кару, ничем не лучше.

Вот и покои Тайрену, подвести его к кровати, усадить.

— Ты совсем замерз, сейчас принесут горячее…

— Уходи.

— Тебе нельзя сейчас…

— Уходи, — повторил мальчик ровно, — Оставь меня.

Может, в письме про нее говорилось? — испугалась Лайэнэ. Лампы на стенах горели, свет отражался в глазах мальчика… и как будто не было там ничего, кроме этого отражения. Ни души, ни мыслей.

Если я останусь, несмотря ни на что, стану его врагом, подумала молодая женщина.

— Я буду здесь, рядом, — тихо сказала, и вышла, оставив дверь приоткрытой. Мальчик этого не заметил. И про письмо не спросил.

Из коридора — в щелку, но явственно — Лайэнэ видела его, сидящего на кровати. Так и не шевельнулся. Тогда она развернула листок, приблизив его к щели — света хватало, чтобы прочесть.

Нет, она не ошиблась…

«Я обещал тебе все рассказать…» — так начиналось. И последние строки «Твой отец забыл о том, кому и чем он обязан, как следует поступать, но ты знаешь».

Прислонилась к стене, дрожала мелко, будто озноб ее бил.

«За что?» — одна мысль была в голове. Никогда не причинял детям зла, и самого малого. Пусть врагами стала семья, он нашел бы множество других способов — против старших. Если бы захотел…

Не находила ответа. Вновь и вновь бросала взгляд на письмо, на знаки, похожие не то на птичьи следы, не то на паутину в зарослях репейника. До боли знакомый почерк.

И этим почерком, который Лайэнэ недавно так удачно подделала, было написано много строк. Для нее история не была новостью; Энори рассказал ей тайну своей… пусть будет смерти, понимая, что она ни с кем не поделится, иначе придется платить слишком дорого. И не от него придет наказание, он бы лишь улыбнулся, сожалея о том, какой женщина оказалась глупой.

Она знала — но мальчик не знал.

Все было написано с той беспощадной честностью, которая была присуща Энори; как ни странно, и честность тоже. Если уж решал говорить правду, а не использовать тысячу уловок, чтобы уйти от темы, сбить с нее собеседника. Он не все сказал, разумеется, умолчаний было достаточно. Как бы мог объяснить свое воскрешение? Но любой, прочитав, решил бы, что Энори человек, как и все, и сумел чудом выжить — и лишился всего. И пепел, которым, как считают, стало его тело, не обрел даже достойной могилы.