— Нас встретят лучники и перестреляют на склоне.

— Ответьте своими стрелами, а соваться на мост вам не надо. Пусть видят вас, поверят, что перейти вы хотите именно тут, а потом оставьте немногих и отходите…

— Мы не можем терять людей, — возразил командир.

— Придется кое-кого потерять. Сосновая лишится большего…

— Откуда в тебе все это? — спросил Вэй-Ши. — Змеи меняют кожу, но остаются змеями. А ты… Иногда я уверен, что ты предатель, и готов убить на месте. У каждого в отряде возникало такое желание. Но в другие часы все мы верим тебе, как не должно верить никому на этой земле.

Шатра над ними не поднималось уже очень давно — только небо и ветви, усеянные то иглами, то листьями. Порой от дождя натягивали полог, но не сейчас. И вместо стола был большой старый пень, неожиданно ровный. На такие нередко кладут приношения мелкой лесной здешней нечисти, а сейчас положили карту, и Ка-Ян опасался немного, что нечисть сочтет рисунок за приношение.

Ка-Яна отослали было — нечего ординарцу делать на военном совете; но он прокрался обратно, стараясь держаться за широкой спиной одного из десятников. Прекрасно понимал, что сейчас их всех слишком мало, чтобы проступок был признан серьезным.

К тому же все это уже обсуждалось не раз, и сейчас лишь повторялось тем, кто поведет людей.

Лица Энори он не видел сейчас, тот стоял боком, но видел руку над картами окрестных земель и крепости. Проводник их сам рисовал, новые заместо старых, отданных еще в начале пути, и потом еще раз, самые точные. Рука — уже привычно взгляду, и все же нечеловечески гладкая, ухоженная — в лесу-то, на переходе! — походила на птицу; словно взмывала, очерчивала круги, опускалась на зубчатые стены. Ка-Ян видел их вдалеке со склона горы. Крепость не выглядела грозной, но ей и не надо было — сами горы постарались сделать ее почти неприступной.

— Вот здесь и здесь, — рука летала над картой, но голос звучал будто издалека, и проводник, похоже, мыслями был не здесь, — Стена выглядит прочной, но кладка держится на честном слове. Там раньше был ход, но бревна в нем обвалились, и снаружи его кое-как заложили камнями. А вот этим путем сможет подняться лазутчик, если будет достаточно цепким. Все в крепости отвлекутся на штурм, его — или их — никто не увидит. И не опознает, если он будет переодет в форму Сосновой — не зря вы ее везли.

— Штурм надо начать перед самым рассветом, — сказал Вэй-Ши, — Лучники у них хороши, хоть и мало их. В темноте не прицелятся толком, а с зарей мы будем уже во дворе.

— Пусть убьют командиров.

— Их в первую очередь, — кивнул Вэй-Ши. — Но оставлять никого нельзя.

— Я буду во дворе, и покажу цель.

— Оставайся лучше снаружи; доспехи и знаки отличия мы и сами увидим.

— Я буду внутри.

— Ты столь кровожаден? Тебе неприятно было разорение деревень, — сказал один из десятников.

— Не стоит меня беречь. Если я готов что-то увидеть… значит, мне это нужно.

Еще день назад ответил бы, насмехаясь. А сейчас — почти грустно. Пойми его…

— Помните про ту женщину, — сказал Энори. — Чтобы и пальцем никто не тронул.

— Она, верно, давно уже сбежала из крепости, — ответил Ка-Ян, хотя его никто не спрашивал.

— Если я хоть что-то понимаю в людях, она осталась.

— Ради тебя?! — восхитился ординарец.

Энори посмотрел на него… странно посмотрел. Никогда у него не замечал такого взгляда. И сказал по-простому:

— Дурак ты, Ка-Ян.

И вздохнул отчего-то.

**

В это время брат Унно умиротворенно брел обратно к монастырю. Взятый обет был исполнен — осталось лишь обезвредить нежить, и можно оставить за спиной привычные стены. В этом своем походе, можно сказать, потренировался в вольной жизни.

Если бы не сестра, может, никогда бы и не решился покинуть Эн-Хо. «Монастырские» дети нечасто уходили в свет: привыкали к служению и мало что знали о жизни снаружи.

Хотя он-то всегда был неугомонным. Смиренным, конечно, только очень уж любопытным.

Вот и сейчас рассуждал, блаженно щурясь под солнышком — еще не слишком жаркое, меж кедровых ветвей оно пятнами падало на дорогу.

— Вот кто ты есть, душа, сидящая в этом поясе? Говорят, что мужчина. И вроде бы достаточно молодой. Злобный старикашка… да простят недостойного предки за такие слова — это понятно, когда уже сил нет и на свете всего ничего осталось. Но молодой, сильный, и сам добровольно становится нежитью? Проклятье берет на себя?

Похрустывали иголки под деревянной обувью — старые иголки, прошлогодние. А новые на ветвях вспыхивали зелеными огоньками… что еще за чудеса?

Брат Унно сообразил, что, заговорившись с поясом, незаметно вошел в то состояние, когда вроде и бодрствуешь, и делаешь все, как надо, а мысли при этом не здесь. Еще не выход из тела, но шаг в пограничный мир: чуть-чуть, и начнешь видеть духов и всякую лесную нечисть. Опасно; можно и впрямь случайно вызвать обитателя пояса. Это на твердой земле он не противник монаху, а там как знать.