В какой-то миг один факел потух, новый почему-то не вспыхнул, и лестница обратилась в каменный колодец. Тёмный.

А Таша застыла, где стояла — цепенея в ледяной волне старого страха, нахлынувшего вместе с воспоминаниями, ставшего частью её самой.

…время, размывшееся в жидком льду. Немеющее тело, боль в усталых руках. Меркнущий кружок над головой.

А потом день закончился, и свет исчез.

Таше казалось, что колодец стал глубже, а стены сблизились, чтобы в какой-то миг сомкнуться окончательно, навсегда похоронив её в темноте. Она даже упёрлась руками в камень, чтобы не дать ему сдвинуться… но в какой-то момент в голове её зазвучали странные шепотки.

…зачем ты борешься? Всё тщетно, ты ведь сама знаешь это; конец всё равно настанет, прими его, как облегчение…

…всё закончится, и станет легче…

Она почти сдалась.

Однако конец настать не успел.

Её нашли мама и колдунья из Нордвуда. Мариэль уезжала, чтобы привезти чародейку в Пвилл — нужно было наложить на яблони ежегодные заклятия плодородия. Однако, как выяснилось, та годилась не только на заговаривание цветочков. Колдунья без лишнего шума вытащила Ташу из колодца и облекла иллюзией одежды, а дома приготовила ей целебный отвар и сплела защитную паутинку, чтобы не было осложнений. Найти же её помог Пушок: узнав о пропаже, мама пообщалась с наблюдательным котом, и тот любезно показал, как Альмон волочет белую кошечку к заброшенной избе.

О том, что Таша пропала, мама сделала вывод сама. Альмона почему-то не обеспокоило, что дочь не возвращается, пропустив ужин и вечерний чай. Загуляла. Бывает.

Потом Таша спросила у мамы, почему колдунья им помогла, да к тому же не привлекая всеобщего внимания.

«Она знает, почему мы не должны его привлекать», — сказала Мариэль.

«Знает? — трясясь в ознобе, Таша плотнее закуталась в одеяло. — Но почему ты ей рассказала?..»

«Потому что ведьмы тоже отличаются от всех», — последовал ответ.

В тот день Таша впервые узнала, что такое «потом».

И с того дня она ненавидела темноту.

…факел наконец вспыхнул.

Таша перевела дыхание. Закусив губу, справившись с дрожью в ослабевших ногах, продолжила восхождение; бальные отзвуки вконец затерялись, и вокруг не было ничего, кроме бесконечного ряда ступеней и песни неведомого скрипача.

В конце концов упёршись в открытый деревянный люк, Таша тихо и неслышно выбралась на башенную крышу.

Бархатный ветер легко коснулся её лица. Круглую каменную площадку обнесли широким парапетом, чьи перила обвивал плющ. Скрипач стоял рядом с ним, у самого края, и лунные лучи чётко обрисовывали его тень на каменных плитах; глаза прикрыты, пальцы левой руки перебирают по струнам, ладонь плавно ведёт смычок, а рождаемая им музыка поднимается ввысь, оплетая Ташу чарующей вязью.

Музыка смеялась. Музыка плакала. Музыка приказывала и молила о чём-то, рисовала мечты и открывала глаза на явь, рождалась с каждым звуком и умирала со следующим, взмывала ввысь на призрачных крыльях, в отчаянье летела вниз…

Последние звуки истаяли в прозрачности ночного воздуха. Потом и эхо унесло ветром.

Послушав звучание тишины, скрипач открыл глаза. Медленно опустил руки.

— А вы, оказывается, любите музыку, Таша-лэн…

Как он узнал, что она тут?

— Могу сказать то же самое о вас.

Алексас наконец обернулся.

— Вы хороший слушатель.

— А вы… неплохой… исполнитель. — Таша всмотрелась в изящную скрипку тёмного дерева; подбор не слишком хвалебных слов дался ей не без труда. — Откуда у вас инструмент?

— Леогран подарил в знак благодарности. Работа его дяди. Весьма недурна, должен сказать. Ей не мешало бы вызреть, но это, как вы понимаете, вопрос времени. — Алексас изящно взмахнул рукой со смычком, обводя тёмный горизонт. — Не желаете разделить моё одиночество и полюбоваться чудесным видом на Пвилл?