Рогов вскинул голову, всмотрелся.

— Ты, что ли, тезка? Стал против света, не разберешь.

Лицо его обрюзгло, резко проявились застарелые рубцы, шрамы, следы переломов.

Колпаков опустился на скамейку.

— Как поживаете, Геннадий Иванович?

— Да, такие вот дела… Читал про тебя в газетах, да и вообще ты стал известным… Сядь лучше с другой стороны, левое ухо у меня чего-то…

Колпаков пересел.

— Помню, не умел в лицо ударить, жалел… Небось научился?

Геннадий неопределенно пожал плечами. Вопрос был ему неприятен.

— Научиться легко… Отвыкнуть трудно.

— Что вы здесь делаете? — Колпаков непроизвольно повысил голос.

— Не кричи, этим я нормально… Жду вот одного… Вроде начальника своего.

— Тофика-миллионера?

— Все все знают. Многие осуждают. А за что? Есть личный шофер, секретарь, референт. И я вроде того. Тебе, вижу, тоже не нравится? Что поделать? Каждый занимается тем, что умеет. Он, может, и дерьмо… Только сколько отличных ребят меня коньяком да водкой угощали, порой отбиться не мог. А Тофик на лечение устроил, потом штуковину достал дефицитную — «эспераль», слышал небось? — Рогов похлопал себя по ягодице. — Без нее — кранты. Так что я человеку благодарен, защищаю его от хануриков всяких. Мне нетрудно, ему польза. А больше я ничему не научен. В школе сам помнишь, тогда я еще с вами жил… Потом институт на почете проехал. Ну и толку? Даже диплом затерялся. Может, правда, у Стеллы остался, да какая разница — я к ней не ходок. Она вроде с этим носатым парикмахером живет, не слышал?

Колпаков подавленно покачал головой. Ему хотелось поскорей уйти, и он лихорадочно искал предлог прекратить тяготивший его разговор.

— А что там это ваше карате? Чепуха! Я и кирпич разобью, и доску, была бы сила!

Рогов вытянул перед собой руки, сжал огромные с деформированными суставами кулаки. Геннадий успел заметить дрожь мощных пальцев.

— Только и сила уходит, тезка, вот что страшно. А если вся ставка на силу, а ее не станет — тогда что?

Со стороны шашлычной раздался пронзительный свист. Рогов сорвался с места и, спотыкаясь, тяжело побежал, удерживая равновесие неловкими взмахами рук.

Колпаков тоже вскочил, непонимающе глядел, как бывший чемпион пересек бульвар и влетел в двери банкетного зала, как через несколько минут вышел и пошел обратно, с усмешкой качая головой и отдуваясь.

— Вот дуролом! Спички у них закончились, так он меня позвал.

— Свистком?

— Это у нас уговор такой. Чуть что — свисток, и я тут как тут. Свист я хорошо слышу.

Рогов стоял вполоборота, тяжело дышал, вытирая несвежим платком вспотевшее лицо.

— А у официантов тоже не было спичек?

— Может, и были. Может, он показаться хотел — мол, сам Рогов у меня на свист прибегает. Дуролом!

Он не был обижен, только раздосадован как человек, зря выполнивший необременительную работу.

— Мне пора, Геннадий Иванович.

— Ясное дело. Со мной сейчас подолгу не разговаривают. Гуляй, тезка!

Рогов старательно сжал Колпакову кисть, демонстрируя, что есть еще порох в пороховницах.

— Только вот что, тезка… Ты не болтай, что Рогов по свистку бегает как цепной пес. И так брешут кто во что горазд. Лады?

Колпаков быстро шел прочь, чувствуя спиной тоскливый взгляд бывшего чемпиона и опасаясь, что он его окликнет. Но Рогов молча смотрел ему вслед.

Настроение было испорчено окончательно.

Откуда у блестящего чемпиона собачья покорность судьбе? И эта глупая отговорка — больше ничего не умею. Литинский тоже был чемпионом, он тоже жил боксом, а сейчас заслуженный тренер, уважаемый в городе человек. Представить его на побегушках у какого-то дельца совершенно невозможно! Что же случилось с Роговым? Алкогольная деградация, распад личности, усугубленный черепно-мозговыми травмами? Сколько раз он бывал в нокауте? А просто пропускал тяжелые удары? Литинский прошел через все это, но он никогда не пил. И никогда не делал ставку только на силу…

В кармане шуршала повестка, и без того нервозное настроение усугубила случайная ненужная встреча.

Колпаков нашел уединенную скамейку, сел, сконцентрировал внимание на выбранной точке асфальта и начал привычную формулу самосозерцания…

В суде пахло мастикой, архивной пылью, лежалыми бумагами и человеческим горем. В комнате для свидетелей ждали вызова человек пятнадцать, обсуждая вполголоса перипетии уголовных и гражданских дел.

— …Забор всегда стоял на одном месте, это после ремонта они столбы переставили, но не два метра, врать не буду…

— …Сама виновата — гуляла с кем ни попадя, даже домой приводила, вот и доигралась…

— …Будет хорошо вести — раньше выпустят, а станет кочевряжиться — еще добавят.

— …Двадцать лет как родные, стала бы я с них расписку брать…

— …Какой-никакой, плохой, дурной, пьяный, рази можно руку рубить? Это только басурманы ворам оттяпывали по локоть, по плечо, а у нас рази есть такой закон?

Пожилая морщинистая женщина в простецки повязанном платочке смахнула слезы.

— Отсидит, поумнеет, дак куда потом-то без руки? Новая небось не вырастет!