Я не стала переодеваться: не во что было. Так и пошла в храм в легкомысленном платье с вышитыми золотом бабочками. Боги меня поймут.

Выбранный мною храм был довольно далеко, так что я успела заскучать и отбить себе попу, трясясь в карете: дорога до храма была отвратительной. Предполагалось, что путь к богам сложен и тернист. Хотя я подозревала, что у церковников просто не было денег, чтобы обслуживать дорогу. У нас храмы правильные, для народа сделаны, не то что в Мальве: там за каждый чих платить приходится. В храм войти хочешь? Плати. Снеди церковной отведать? Плати. Молитву прочитать? Плати. И не дай бог ты копыта откинешь — никто отпевать не будет, если на похороны себе не скопил.

У нас с этим было куда проще. Хотя и печальнее. Подъезжая к храму, я заметила, что он облез и облупился. Цветные стеклышки в окнах покосились, по крыльцу деловито разгуливали куры. Пахло вареной картошкой и дымом. Прямо как дома. Конечно, уже после того, как папа подался в служители церкви. Хотя он и раньше тащил домой всякие церковные штуки: святые писания, огарки свечей с алтаря, пояса послушников. Мы с мамой только смеялись над его блажью. А когда мамы не стало, отец и вовсе будто умом тронулся: продал поля, усадьбу и ушел в монастырь. Правда, меня без денег не оставил: несколько лет содержал, пока на ноги не встала, и на том спасибо.

Я долго на него обижалась. Не потому, что меня бросил, а потому что дом продал. Столько воспоминаний, столько счастливых дней — и все это отдано каким-то чужим людям. А ведь у нас был замечательный дом: двухэтажный, с уютным двориком и даже садом. Помню, когда была маленькая, все верила, что в саду живут феи, и часами просиживала там в засаде. И однажды увидела, как с неба спустился золотоволосый бог, покружился среди деревьев и одним прыжком вернулся на небо. Конечно, потом оказалось, что никакой это не бог, а просто сын остановившегося в таверне эльфа воровал яблоки, и отец надрал ему уши. Но все равно было здорово.

Я души не чаяла в нашей большой, скрипучей лестнице, и свято верила, что это не ступеньки, а клавиши огромного клавесина, и когда я по ним хожу, где-то далеко-далеко звучит музыка. Так что по вечерам я старалась карабкаться только по перилам, чтобы никого не разбудить случайным нажатием «клавиши». Мне нравился пыльный чулан и огромный чердак, заваленный всяким барахлом. Меня до чертиков пугал сырой и мрачный подвал, в который я никогда не спускалась, потому что верила, что весь пол там заполнен змеями. А огромная, мрачная и раскидистая ель возле самого крыльца, лишавшая кухню солнечного света, вообще казалась мне живым существом: суровым и страшным, отчего гулять я всегда выходила через черный ход. Там, в том доме, была моя маленькая и уютная комнатка с узенькой кроватью под белым балдахином и окно, в которое по ночам жутковато стучались ветки сирени.

По вечерам, когда я укладывалась спать, приходила мама, зажигала свечи и читала мне сказки. А папа всегда прятался в коридоре и подслушивал. Когда они уходили, в окно всенепременно забиралась Маришка: ее мать к тому времени уходила на встречу с очередным мужчиной, и Мариша всю ночь делала, что хотела. Мы играли в куклы. Потом, когда чуть подросли, устраивали ночные вылазки на кладбище и поиски клада. Потом, когда еще чуть подросли, бегали в дом старой графини, где каждый вечер были балы и званые ужины, и подглядывали за целующимися в саду парочками. Однажды мы стали свидетелями не только поцелуев. Озадаченные, вернулись домой. Я весь день молчала, чувствуя, что о таком у родителей спрашивать не стоит, иначе бы они мне и так уже рассказали. А вот Маришка маму расспросила. И мама ей рассказала. А Мариша — мне.

С той ночи нас обеих как подменили. Не признаваясь в этом друг другу, мы принялись за собой следить, ежедневно наводили красоту. Все чаще мы оказывались в компаниях, где были не только девочки, красовались и строили глазки мальчикам. И однажды Мариша не пришла ко мне ночевать. Точнее, пришла, но под утро. И та-а-акого нарассказывала! Я была не настолько смелой и еще несколько лет довольствовалась только ее рассказами и робкими поцелуями на редких и неуклюжих свиданиях. Эх, золотое времечко. Впрочем, что-то я сильно задумалась, и вот уже пять минут стою перед дверями храма и улыбаюсь, как блаженная.

Я осмотрелась. Старенький служитель сидел на скамейке и чинил сменную рясу.

— Здравствуйте, батюшка, — сказала я с поклоном.

— И тебе не хворать, — ответил он, откусывая нитку. — Ты просить о чем пришла али грехи замаливать?

— Ни то, ни другое, батюшка. Хвалу вот пришла воздать.

— Доброе дело, доброе, — закивал он. — Ну, пойдем провожу. А чего ты в столичный храм не поехала? По платью видать, что ты со дворца.

— Народу много. Не люблю, — коротко пояснила я, и дедок снова одобрительно закивал.

— Правильно, — сказал он. — Не надобно, чтоб другие молитве твоей мешали. Я вот тоже тебе сейчас помогу, да потом уйду. Хорошо здесь сегодня, боги тебя и без меня услышат.

Дед был прав. В храме было пусто, очень светло и немного пыльно. Теплый воздух пах благовониями и медом. Сквозь разбитое окно под самой крышей вылетела жившая здесь стая голубей. Дед поворчал и стер за ними два белых следа на полу. Ворчал он только для вида: понятно было, что голубей держит он сам.