Он посмотрел: глаза ее были закрыты, дыхание – попрежнему ровное и медленное. Ольга еще спала, но и во сне тревога не отпускала ее. Тревогу эту порождало его присутствие в ее опочивальне, и Свенельд невесело усмехнулся, поняв, что княгиня никогда не даст своего согласия на то, чтобы он посвятил Мстишу в великие тайны их рода. Власть дороже любых клятв, и пока у Ольги и Игоря нет прямого наследника, нет и не может быть никаких разговоров с сыном, которого он с такой надеждой назвал Мстиславом…

– Ты еще придешь? – тихо спросила княгиня, по-прежнему не открывая глаз.

– Когда повелишь.

– Теперь повелеваешь ты. – Она улыбнулась, широко распахнув свои удивительные глаза. – Я мечтала об этой встрече, Свенди. Именно о такой встрече.

– У меня есть старший сын, королева русов, – очень серьезно сказал он. – Когда мне рассказать ему о завете наших отцов?

– Когда придет время, мой воевода. – Ольга все еще продолжала улыбаться, но он, не видя в робком утреннем свете ее глаз, знал, что при этих словах они изменили цвет, став ледяными из нежно-голубых. – Мы оба ответственны перед этой землей и спокойствием племен, населяющих ее. Я почти уверовала во Христа, а Он сказал, что всему – свое время. Время собирать камни и время разбрасывать их. Сейчас время собирать. Обними меня на прощанье, мой Свенди, и… И отпусти иноходку в поле, когда доберешься до своего шатра. Когда будет надо, она прибежит к тебе снова.

Свенельд поцеловал княгиню и вышел. Он когда-то охранял этот дом, а потому шаги его были легки и беззвучны. Вышколенная челядь не попадалась на глаза, он пересек сад, открыл калитку и еле слышно свистнул. И иноходка тотчас же вышла к нему из кустов.

Он объехал плотину, на которой – он знал об этом – всегда дежурила стража, галопом проскакал по густому, серебряному от росы лугу и полузаросшей тропинкой выехал через лес к стойбищу своей дружины. Расседлал иноходку, хлопнул по крупу, велев идти в свой денник, и пешком направился к шатру.

У входа дремал молодой, еще безусый дружинник.

Он испуганно вскочил, как только Свенельд слегка коснулся его плеча, и сонно забормотал:

– Прости меня, мой воевода, я…

– Ты когда-нибудь проспишь своего воеводу, – усмехнулся Свенельд.

Он знал, как устают молодые дружинники, а потому и не рассердился на этого безусого юнца. Устают не столько от службы, сколько от обязательных многочасовых занятий с учебным, а потому особо тяжелым оружием. А ведь есть еще и девушки, к которым так хочется сбегать хотя бы на полчаса. Все правильно: молодость скачет по тому же кругу, просто на этом кругу у каждого – свои собственные препятствия.

– Скажи Горазду, что я буду завтракать в его шатре.

Горазд уже вошел в возраст, когда старых дружинников отправляют на покой, жалуя либо поместья, либо право охоты на прокорм. Но он был еще крепок, очень опытен и во всех сражениях держал левую руку своим отрядом, так как формально числился вторым помощником Свенельда. Первым до ранения всегда был Берсень, порою замещая и самого главного воеводу. Но завтракать Свенельд решил в его шатре не для того, чтобы лишний раз отметить заслуги старого воина. Ярыш был отослан погостить в охране княгини Ольги, стены шатра были тонкими, а уши могли быть чуткими, и без догляда Ярыша Свенельд не мог позволить себе откровенного разговора с Гораздом, так сказать, на своей территории.

Впрочем, он чересчур уж осторожничал, поскольку вполне мог допустить такой разговор, но только не на славянском языке. И он, и Горазд были полукровками, рожденными славянскими женщинами от русов, и оба знали древнегерманский с детства. Но слишком уж высокой была цена этого разговора…

– Любит? – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Горазд. Он был немногословен.

– Через двадцать лет – вспомнила? – Свенельд невесело улыбнулся.

– С женщинами это случается. Особенно когда их мужья после первой брачной ночи окружают себя пригожими молодцами.

– Единственно, кого она любит, так это – себя самое. Зато – верно и пламенно, – с горечью заметил Свенельд.

– А ты?

– Восторг – ощутил, – подумав, сказал воевода. – Бешеный восторг, как в юности. Только – от чего восторг, Горазд?

– Не замечали и – приметили. Лестно.

– Вопрос – зачем? – не слушая, вздохнул Свенельд. – Так просто королевы детскую любовь не вспоминают.

– Она – девственница? – неожиданно спросил Горазд.

– Она – двадцать лет замужем. Почему ты спросил?

– Слухи.

– Недостоверны.

– Однако детей нет. Не просто детей, наследника нет.

– Думаешь…

– Я не думаю. Я прикидываю меру.

Горазд замолчал. Но так как Свенельд молчал тоже, добавил:

– Она благоволит христианам.

– Да. Помянула об этом.

– У христиан есть сказка о непорочном зачатии.

– Сказка?

– Ты можешь поверить в непорочное зачатие?

– Нет.

– Значит, сказка. Но ее слушают, распахнув глаза настежь. Их Бог решил родить сына, избрал деву Марию и осеменил ее то ли светом, то ли дождем. И она – родила сына. Ты – дождь, по которому стосковалась земля, Свенди.