За жилым массивом на окраине Бирюлева-Пассажирского между железнодорожным полотном и домами уже стояло несколько машин. Ждали судмедэксперта и кинолога с собакой. Близко не подходили. С бугра, на котором мы стояли, был виден лишь наполовину скрытый снегом труп. Без шапки. Пальто завернулось… Собака, как водится, след не взяла. Осмотр места происшествия добавил мало. Моего заместителя застрелили не в Бирюлеве, позади кооперативного гаража, где нашли труп, а в другом месте. В Бирюлеве, у гаражей, труп только выбросили. Витьку убили в машине. В одежде обнаружилось множество мелких кусочков стекла. Убит он был с близкого расстояния, выстрелом в затылок еще в пятницу. Три ночи пролежал под снегом где-то в другом месте. Убийцам все было не до него… Машину Вячеслава вскоре тоже нашли, за Тропаревом.

Начальник кредитного управления с моим замом и Наташей, по-видимому, как обычно, гнали к ней домой. По дороге у них было назначено свидание с кем-то из знакомых.

«Не с тем ли нашим клиентом, который однажды свел Вячеслава и меня с Вахой и Геннадием?!»

Из машины они не успели выйти. Витьку убили через стекло. Увезли. Вячеслава с Наташей пересадили в другую машину…

Известие об убийстве Витьки быстро распространилось среди многочисленных его друзей, воевавших в Афгане, в Чечне, бывших и нынешних работников МУРа и РУОПа. Многие рванули на место происшествия. Труп к этому времени уже увезли. Помянули здесь же, за гаражами. Говорили громко и откровенно:

— Мочить сволочей!

— Где ты их сейчас возьмешь? Поздно! Искать их теперь надо только за границей…

Больше всех шансов на это было у меня. Я вел банковскую службу безопасности и не собирался от нее отказываться. Витька погиб из-за Вячеслава. Начальник кредитного управления, получивший взятку за безотказный кредит, был приговорен бандитами к смерти и скрыл это от всех! Он был обречен. Вместе с теми, с кем находился! Телохранителя ему не выделили бы и в знаменитом агентстве Гевина Беккера, которое поставляло секьюрити и Мадонне, и Майклу Джексону…

Мы долго еще гужевались в Бирюлеве. Несколько человек, в том числе коллеги по МУРу и я, поехали еще потом к Виктору домой. Витька жил на Малом Кисельном, по старому адресу. Перед домом — двор, который с каждым годом становился все запущеннее. Я часто бывал тут раньше, когда Витька еще жил здесь с первой женой. В последний раз я попал сюда, уже работая в газете, приезжал за каким-то материалом в «Пен-центр». Двор был завален невывезенным мусором. Вывеска «Русский пен-центр» сбоку на подъезде отражала и неустроенность литературы.

К Витьке я тогда не зашел.

Он уже жил с нынешней молодой женой и ее дочерью. Лет пять назад он развелся: его прежняя жена, которую мы все любили за радушие, гостеприимство, перед тем запила, скиталась по профилакториям. Витька ничего не мог сделать…

Когда мы гнали назад, было уже поздно.

— Следующее нападение будет на тебя, — сказал Рембо в машине. — За эти двести миллионов вас всех уроют…

— На миру и смерть красна…

— Смерть — не выход из положения…

Мы гнали по ночной Хорошевке. Другого шоссе, чтобы вот так же полностью вымирало на ночь, я не знаю.

«Может, Аминьевское?»

Сзади шла машина охраны.

— Предложи другое, Рембо…

Он процитировал:

— «Бороться, искать, н е н а й т и и н е с д а в а т ь с я !»

— У Каверина иначе.

—Он все спутал. А это Симон Соловейчик. Философ, журналист. Его похоронили недели три назад…

Рембо — профессорский сынок, технарь по первому своему образованию, юрист по второму, один из корифеев МУРа по жизни, сколько я его знал, читал за всех нас. В Тунисе, в Лондоне он мог сутками не выходить из отеля, перечитывая российскую и зарубежную классику…

—Если ты боролся и победил, чего ж сдаваться!

Впереди показался кортеж, похожий на наш, мы подтянули стволы. Там, должно быть, тоже напряглись.

Нет, эти — не по наши души!

Рембо договорил:

—Вот, если Н Е удалось и ты дичь, и за тобой охотятся, Н Е сдаться — это самый кайф!

«Бороться, искать, н е найти и н е сдаваться!»

Иерусалимская суббота уже вступила в свои права. Я был готов ко всему, когда вечером в пятницу вышел из такси на границе района Рамот. Дальше, до вершины горы, к участку новых вилл я поднимался пешком. Далеко у горизонта светились огни еврейских и арабских поселений — разбросанные электрические острова в ночи. На улицах Рамота не было ни души, где-то далеко тявкали собаки. Где жители проводили время в эти часы? Я так этого и не узнал! В домах? В синагогах?

Мне вдруг захотелось кому-то позвонить. Услышать родной голос человека, который будет искренне рад моему звонку.

Звонить домой было нельзя.

Я выбрал парня из глубинки, который был со мной в Афгане. Говорили, что там, у себя, после возвращения он ушел из конто р ы, совсем спился. Сегодня был день его рождения! Я набрал код. Шарья, Костромской области… Домашний телефон… Он успел поддать. Уснул. Его растолкали:

— Сашка звонит!

— Какой Сашка! Отойдите, черти!..