Ермак поздоровался со стариком, пригласил в городок, но Назис наотрез отказался, а хитро сощурившись, произнес негромко:

— Тебя желает видеть одна женщина…

— Давно ли сделался сводником? — едва удержался от смеха атаман.

— Доброе дело никому не запрещено совершать.

— Скажи мне тогда, что за женщина пожелала встретиться со мной.

— Она просила не называть своего имени, но велела передать вот эту вещь, — и Назис протянул тонкий серебряный браслет с тремя большими камнями на нем.

Ермак взял его в руки, покрутил, припоминая, и хотел было отдать браслет обратно старику, когда заметил на внутренней поверхности тонкие узоры. Внимательно вглядевшись в них, атаман решил было, что ошибся, поднял глаза на хитро улыбающегося Назиса и ощутил, как сердце быстро-быстро застучало в груди, перехватило дыхание.

— Где она? — выдохнул он.

— Ждет недалеко отсюда.

— Ты увезешь меня сейчас? Да?

— Конечно, если выдержит моя лодка.

— Пошли, — он схватил рыбака за локоть, подтолкнул к спуску с горы.

— Своих хоть предупреди.

— Эй, скажи есаулам, чтоб меня не теряли. К вечеру вернусь, — крикнул атаман стоявшему на вышке стражнику и увлек Назиса за собой.

Они долго плыли через реку в черпающей воду бортами долбленке. Назис ворчал, что, посадив такого бугая, он рискует не дожить и до вечера, но Ермак не слушал, жадно вглядываясь в противоположный берег. За каждым деревом чудилась знакомая фигура и каждая веточка, шелохнувшаяся под легким ветерком, казалась машущей призывно рукой. Наконец, лодка ткнулась в илистый берег, и он, едва не перевернув ее, выскочил на песок, увяз, но, не замечая этого, побежал дальше.

Зайла-Сузге сидела на стволе огромного в обхват дерева, наклонившегося к земле, как бы подставившего себя для отдыха. Ермак замедлил шаги и залюбовался ею. Она была все так же стройна и тем же теплом лучились ее большие глаза, столь же ярки оставались губы, тонка шея, будто и не прошло столько лет, разделявших их.

— А ты почти не изменилась, — прошептал он, беря руки Зайлы-Сузге.

— Зато ты совсем не похож на человека, которого я знала.

— Как же ты догадалась, кто я?

— Сердце подсказало. Когда сын рассказал о встрече с тобой, то я поняла, мы еще увидимся.

— А где он сейчас?

— Кто? — не поняла она сразу. — Сейдяк? Он здесь, в Сибири. Но не решается пока подходить слишком близко к Кашлыку.

— Он тоже мечтает занять ханский холм? — в голосе атамана послышалось легкое раздражение.

— Разве он не вправе сделать это? Я думала, ты сам предложишь ему стать твоим наследником, выделишь хотя бы улус поблизости.

— Но пойми… Я не хан Сибири. Я атаман небольшого отряда.

— Так в чем разница? Ведь ни кто-то другой, а именно ты занял Кашлык и тебе несут ясак все окрестные народы. Или я чего-то не понимаю?

— Прости, но ты действительно многого не понимаешь. Сибирь уже не сможет оставаться такой, какой была прежде. Кончилось ее время…

— Кончилось одно время, но наступило другое. — Возразила она — Мы-то те же самые Что нам мешает договориться обо всем? Или ты не хочешь, чтоб мой сын занял твое место? Так и скажи. И я передам ему твои слова.

— Да пойми ты, не от меня это зависит. Ни я, ни Кучум, ни тем более Сейдяк не смогут удержаться долго здесь без чьей-либо помощи и поддержки. Тебе надо хоть раз побывать в большом русском городе, чтоб убедиться в этом.

— Ты знаешь, а я все это время жила в Бухаре? Это тоже очень большой город, где собралось много людей. И что из этого?

— Да, Бухара сильна. У нее много воинов. Когда-то я убедился в том. Но ей не нужна Сибирь. Ей нужны ее меха и только. Она занята другим. Зато русские придут сюда через год, через пять лет и навряд ли им понравится хан Сейдяк

— Но он же законный наследник, — не сдавалась Зайла-Сузге.

— И что из того? Тебе известно имя Мухамед-Кула?

— Да. Он сын моего бедного брата Ахмед-Гирея. Где он сейчас?

— Этой зимой мы отвезли его в Москву. Одним наследником стало меньше, — губы атамана растянулись в нехорошей усмешке, — но думаю, что и тот, кто захочет сам самостоятельно взойти на ханский холм, рано или поздно окажется в Москве. Там теперь решается судьба Сибири.

— Кажется, я что-то начинаю понимать… Выходит, московский царь направил тебя сюда? Значит теперь ты не свободный человек? Вот оно что…

— Не в свободе дело. И царь меня не направлял сюда Но так получилось, что русские воины пришли со мной. Они считают меня своим, и я не желаю предавать их.