— Ты, может, и себя считаешь русским? — Видно было, что Зайла-Сузге едва сдерживается, чтоб не наговорить ему обидных слов. — Кстати, почему тебя все зовут Ермаком? Ты забыл свое настоящее имя?

— Я бы хотел забыть не только свое настоящее имя, но и прошлое и много чего другого.

— Потеряв имя, человек теряет и свое лицо. Так у нас говорят. Ты и меня хотел бы забыть? Да? Ты же сам сказал…

— Прошу тебя, Зайла-Сузге, не обижай меня. Тебя я помнил и всегда буду помнить. Ты для меня единственный близкий человек. Единственная женщина…

— И у тебя не было других женщин? — дернула она бровью. — Ни за что не поверю. Но не будем об этом. Лучше скажи, что мне передать сыну. Как я поняла, ты не хочешь, чтоб он приходил сюда.

— Да, я не хочу, чтоб он ввязывался во все дела, связанные с ханским престолом. Добром это не кончится.

— Но его ты спросил об этом? Почему ты можешь решать, даже не поговорив с ним? Ведь он все же твой… — она замялась и с трудом закончила, — твой сын.

— Хорошо. Я поговорю с ним и все объясню. Пусть он придет сюда.

— Нет. Один прийти он не сможет. Слишком опасно. А коль с ним будут нукеры, то твои воины нападут на него.

— Этого не случится.

— Лучше будет, если ты разыщешь его. Его сотни стоят неподалеку отсюда. В двух днях пути.

— На Иртыше?

— Нет. На Вагае. Спросишь местных рыбаков и они проведут тебя.

— Договорились. Я возьму с собой небольшой отряд и встречусь с ним. Попробую все объяснить. А ты не хочешь перебраться в Кашлык?

Зайла-Сузге ответила не сразу. Видно было, что она колебалась, но, наконец, решительно покачала головой.

— Зачем? Слишком многое связано у меня с ханским холмом. Хорошего и плохого. Не нужно ворошить воспоминания. Старый Назис укроет меня. Когда вернешься, мы встретимся…

— А мне можно сейчас остаться с тобой? — неожиданно робко спросил он.

Легкая тень пробежала по лицу Зайлы-Сузге и она коснулась тонкими пальцами его лица, прошептала:

— Ермак… Какое странное имя. Первое мне нравилось больше. Но разве можно вернуть обратно прошлое? Мы хоть и рядом, но слишком далеки. Слишком. Время развело нас, а с ним бесполезно бороться.

— Но я хочу быть с тобой! Слышишь?!

— Прости, если причинила тебе боль. Я хоть не поменяла имени, но тоже стала другой. Прощай… Ермак…

Через неделю Ермак сообщил Матвею Мещеряку, что он остается за главного в Кашлыке.

— Мы же с Яковым Михайловым на одном струге прогуляемся до Вагая.

— Не опасно, атаман? Может, побольше народу возьмешь с собой?

— Чего бояться? Кучум не показывается, Карача-бек тоже где-то далеко в степях. Не сунутся.

— Тебе виднее, атаман. Но чего-то сердце у меня ноет.

— Гроза идет, вот и ноет.

И в самом деле. Наступало время страшных гроз, когда небо, словно рассорившись с землей, начинает гвоздить ее огненными пиками, сжигать леса, будоражить речные воды. Тучи то затягивали небесную синеву, то разбегались в стороны, освобождая проход для солнечных лучей. Ласточки низко носились над рекой, ловя на лету мошкару, мелькая белыми грудками. Стихали испуганно кузнечики, как только черные тучи заволакивали небо, и тут же громко принимались стрекотать с прежней силой, едва тучи разбегались и длинные лучики проникали в заросли травы, высвечивая иной, незнакомый мир, обитатели которого мало интересовали человека.

Казачий струг неспешно шел вдоль левого низменного иртышского берега, и Ермак, сидевший на корме, всматривался в прозрачную воду. На какое-то время его глаза различили неподвижно застывшую у лежащей на дне коряги серую щуку. Она казалась плохо обструганным осиновым бревнышком, зацепившимся за корневище, но поблескивающие глаза выдавали ее. К берегу плыла стайка беззаботных чебачков, и Ермак лишь улыбнулся, представив себе, как они будут улепетывать через мгновение, столкнувшись с ожившей внезапно хищницей.

Глядя на темную гребенку леса, тянувшегося по вздыбленному холмистому правому берегу, словно частокол крепости, Ермак думал, что когда-нибудь обязательно уйдет в этот вечный сумрак, где станет спокойно жить, охотиться, не будет ответственности ни за чьи жизни, не нужно будет воевать, нападать, обороняться и можно быть самим собой.

Ишим и Алтанай неистово нахлестывали коней, спеша побыстрей добраться до отцовского лагеря, разбитого в излучине между Иртышом и Вагаем. Там же находился их старший брат Алей. На зиму они готовились отойти дальше в степи, но сообщение, которое везли братья, могло многое изменить.