— Хорошо, — кивнул, — но пусть охрана будет подле нас.

Вошли в крепость, настороженно поглядывая по сторонам, рассматривая стрельцов на сторожевых вышках, рубленые избы с малыми оконцами, больше похожими на бойницы.

Навстречу им вышел русский воевода, которого толмач назвал Данилой Григорьевичем Чулковым. Рядом с ним стоял казачий атаман Матвей Мещеряк, в котором Карача-бек безошибочно узнал есаула, что несколько лет назад ранней весной прорвался из Кашлыка. Дрогнули тогда нукеры, а то бы не улыбался сейчас, не смотрел победно. Видимо, и Мещеряк узнал Карачу-бека, потому что сел за столом напротив и не сводил глубоких темных глаз с ханского визиря, что-то шептал на ухо казакам.

Сам же Карача-бек чувствовал себя неловко среди русских и попытался сесть на лавку поближе к выходу, но воевода настойчиво пригласил гостей садиться в центре перед висящими в углу иконами.

— Пригласил я вас, чтоб разговор о мире повести, — переводил толмач слова воеводы, — земля ваша теперь русской державе принадлежит и царь наш, Федор Иоаннович, повелел все народы к присяге привесть, ему исправно служить…

— Почему он говорит, что наша земля принадлежит русскому царю? — недоуменно спросил Сеидяк у Карачи-бека, но тот лишь дернул плечом под пристальным взглядом казачьего атамана.

Меж тем принесли вино и Данила Григорьевич, подняв свой кубок, громко проговорил:

— За здоровье нашего государя и землю русскую, — сделал несколько больших глотков, глянув на всех. — А почему гости не пьют?

— Они не желают здоровья государю нашему, — ответил за них Матвей Мещеряк и выпил до дна.

Сеидяк сделал вид, что пьет, но Карача-бек шепнул:

— Вино может быть отравленным, остерегись, — сам же даже не притронулся к своему кубку.

— Коран не позволяет мусульманину вино пить, — широко улыбаясь, поклонился он воеводе.

— Ничего… За здоровье государя не большой грех и выпить чуть. Не надо хозяев обижать, — шутливо погрозил пальцем Данила Григорьевич.

— Пойду коней погляжу, — поднялся из-за стола Карача-бек и, несмотря на протесты воеводы, вышел во двор, где остались нукеры охраны. Неподалеку от них расположились стрельцы с пищалями в руках. Ворота же были наглухо закрыты и там стояло десятка два стрельцов. У Карачи-бека похолодело все внутри. Похоже было, что вместе с неразумным ханом он сам залетел в клетку, из которой не так-то легко выбраться. Подозвав к себе сотника, спросил осторожно:

— Кони где?

— Отвели куда-то, — беспечно ответил тот, сплевывая на землю.

— Скажи, чтоб все шли за мной, — и Карача-бек решительно направился к воротам. — Выпусти нас, — приказал он стражнику.

— Не велено, — сухо ответил тот, неприязненно глянув на идущих к воротам татарских воинов.

— Я велю Тебе! — закричал потерявший самообладание Карача-бек и выдернул саблю из ножен.

— Братцы! Наших бьют! — завопил, отскакивая в сторону, охранник. Стрельцы и казаки побежали к воротам с пищалями и саблями в руках. Шум услышали и в воеводской избе. Данила Григорьевич Чулков поднялся и, нахмурив густые брови, кивнул Матвею Мещеряку:

— Сходи разберись. Поди опять твои молодцы драку затеяли. А хан пусть с нами останется, — мягко осадил вскочившего было Сейдяка.

У ворот несколько человек уже бились на саблях, когда Мещеряк врезался в толпу, громко крича:

— Бросай оружие! Неча свару устраивать, так разберемся! — Он подскочил к Караче-беку и выбил саблю, схватив за руку.

— Получай! — выкрикнул Карача-бек, свободной рукой выхватил из-за пояса кинжал и ударил атамана в грудь.

Тот охнул, ноги ослабли. Сделав несколько шагов, Матвей Мещеряк дотянулся до ворот, и уперевшись в них, оглянулся назад, прохрипел:

— Прощайте… братцы… Не поминайте… — и не докончив фразы, осел на землю, привалившись плечом к жалобно скрипнувшим створкам.

Увидев своего есаула мертвым, оцепенели казаки. Лишь толмач Гришка Ясырь, что уходил с последней сотней на Русь и вернулся вместе с Мещеряком обратно, в бешенстве взвыл и опустил приклад пищали на голову Карачи-бека. Остальные навалились на растерявшихся нукеров, повязали их, посадили в ряд возле крепостной стены. Вышел бледный Сеидяк и, глянув по сторонам, поспешно обратился к Даниле Чулкову:

— Аллах свидетель, я не хотел этого…

— Хотел не хотел, а ответ держать придется перед государем, коль слуга его верный убит. Вяжите и его, ребята. Свезем всех в Москву, а там пущай разбираются.

В середине зимы хан Сейдяк и Карача-бек были доставлены в Москву, где Федор Иоаннович выслушал их, простил нечаянное, как было показано, убийство атамана Мещеряка и направил хана Сибири и его визиря воеводами при московских полках.