— Почему же? — хладнокровно заметил Михаил Андреевич. — Можно и на отдельные платформы.

Шелепин отчетливо хихикнул, а Брежнев демонстративно встал и не спеша прошагал к окну, складывая руки за спиной.

— Продолжайте, товарищ Суслов, — сказал он, не оборачиваясь.

Главный идеолог оценил поступок Генерального и опустил глаза, чтобы сидящие напротив не уловили во взгляде смешливый огонек.

— Нам надо перейти от партячеек по месту работы к партячейкам по месту жительства, чтобы начальство не довлело над коммунистами-подчиненными, — заговорил он преувеличенно черство. — Надо всемерно развивать коммунистическое низовое самоуправление, вовлекать в него людей. Надо, наконец, полностью отказаться от такого пережитка, как республиканские партии. Кстати, у РСФСР нет своей компартии. Вот и пусть остается КПСС — одна на всех!

Члены Политбюро замерли в крайнем ошеломлении. Чего угодно они ожидали от партийной реформы, но покушения на святое…

— Но тогда не останется СССР! — отчаянно воззвал Кунаев.

— Наоборот! — живо отреагировал Суслов. — Советский Союз только окрепнет, обретая истинное единство. А чтобы сохранить наше великое достижение — дружбу народов, мы развернем беспощадную борьбу с национализмом и местничеством! Перетрясем, обновим кадры! Очистим партию от карьеристов, взяточников, корыстолюбцев! Вместо теперешних республиканских ЦК введем региональные комитеты. В РСФСР их будет девять или десять, по числу экономических районов. В Средней Азии, Закавказье и Прибалтике — по одному. А обкомы с крайкомами заменим комитетами окружными, охватывающими территории, смежные для нескольких областей. — Взяв паузу, Суслов раздельно договорил, шлепая ладонью по столу: — Советский Союз должен быть единым и неделимым! Одна КПСС. Один Верховный Совет. Один Совет Министров. У меня все.

Михаил Андреевич смолк, остывая, и в кабинете зависла тишина, нарушаемая лишь дыханием, скрипом стульев да шелестом бумаг. Первым зааплодировал Шелепин. Возвращаясь на место, захлопал в ладоши Брежнев. Его вразнобой поддержали Андропов, Косыгин и Громыко, Пельше и Мазуров.

Главный идеолог с интересом, как исследователь человеческой натуры, оглядел сидевших за столом. Подгорный набычился, Гречко прямит спину, Полянский ерзает, Кулаков хмурится, Гришин с Кунаевым шепчутся… Раскол.

«Ничего, — подумал Суслов, заново накаляясь, — переживем! Введем Устинова и Романова, Катушева подтянем, строптивца Воронова уговорим. Пономарев только рад будет, хоть и строит из себя антисталиниста… Егорычева пригласим, для начала — в кандидаты. Долгих, вообще, ценный кадр — работяга! Прорвемся, как тезка говорит…»

Понедельник 3 ноября 1975 года, утро

США, Вирджиния, Лэнгли

На том берегу Потомака, макая коленчатые ноги в мелкую воду, бродила большая цапля. Утренний туман, плывший над рекою, почти рассеялся, и неяркое осеннее солнце высветило неряшливое оперение птицы.

— Так она же серая! — недовольно забрюзжал Вакарчук. — А Джек говорил — голубая, голубая… Брехло.

Вальцев хмыкнул только, подбирая на бережку плоский обкатанный камешек. Сильный бросок — и «жабка» поскакала по гладкой, будто застывшей воде, торопливо плеща и распуская тающие круги серо-зеленых волнишек.

— Одиннадцать, — сосчитал Степан, нарочно заносясь. — Неплохо для любителя.

— Профессионал нашелся! — отчетливо фыркнул Максим.

Вальцев, по всему видать, тоже играет в непринужденность, лишь бы скрыть постоянный изнуряющий напряг. Притворяться — удел нелегала…

— Учись, пока я жив, — Вакарчук взвесил в руке увесистую гальку, косясь за спину. Там, сливаясь с кряжистыми дубами, чья листва побурела, но все еще цеплялась за ветки, недвижно стоял Чарли Призрак Медведя, увязав длинные иссиня-черные волосы в пучок. Темно-синий костюм, оттененный белой рубашкой с галстуком, сидел на Чаке идеально… не подходя ему совершенно. К бесстрастному медному лицу индейца так и просилась кожаная куртка с бахромой по швам, да расшитая налобная повязка, утыканная орлиными перьями…

— Кидай, давай!

Степан мощно замахнулся… Камень булькнул на счет «пять».

— Сразу видно большого спеца, — с деланной серьезностью проговорил Вальцев. — Мастера со стажем. Аса!

— Иди ты…

Уже не пряча свой интерес, Вакарчук повернулся спиной к реке, пытаясь углядеть в прогалах между деревьями серые стены штаб-квартиры ЦРУ. Так их с Максом и не пустили в эту «цитадель империализма». Ну, и ладно, переживем как-нибудь…

В сторонке от невозмутимого Призрака Медведя маячили капитан Хартнелл и Райфен Фолви, а Смок Парнелл бдел на стоянке, где пластался огромный «Линкольн Континенталь», серый как цапля. Стерегли «перебежчиков» по высшему классу.

Вакарчук не удивился бы, узнав, что сейчас их видят снайперы с того берега, поглядывая в оптические прицелы и внимательно изучая каждый дуб, каждый кизиловый куст. Вот какой-то хлыщ в каноэ рассекает тихие воды — ствол винтовки хищно метнулся, выцеливая круглую голову в вязанной шапчонке…

— Джентльмены, знакомьтесь — мистер Колби! — Даунинг показался на тропинке, упакованный в безупречное кашемировое пальто, и походил на преуспевающего юриста. Рядом с ним шагал, стараясь не отставать, неприметный мужчина средних лет, выглядевший как счетовод из полузабытого фильма, только черных нарукавников не хватало.

— Наш Андропов! — неуклюже пошутил Джек, но директору ЦРУ сравнение пришлось по нраву — он весело и непринужденно расхохотался.

— У меня прекрасное настроение, джентльмены! — оживленно заговорил Колби, пожимая руки «перебежчикам из СССР». — Мой доклад буквально потряс президента, а когда он узнал, что таинственный Мика выбрал свободу, то я убедился — выражение «бегать по стенам» близко к истине!

Все вежливо посмеялись, и директор продолжил, обращаясь к одному Вальцеву:

— Мистер Зор… Вы уже говорили об этом, но… Насколько точен ваш… э-э… сверханализ?