— Этак и конца не будет! — проговорил из темноты чей-то голос, тоже призрачный. — Если убивать и в чужих краях, то конца не будет; у всех великих княгинь — дети… Не довольно ли объявить их отрешенными? Да и кто захочет окровавленного престола? Как вы думаете?

Рылеев хотел что-то сказать, но не было голоса: душная тяжесть навалилась на него, как в бреду.

— А знаете, ведь это ужасное дело, — заговорил опять из темноты тот же призрачный голос: — мы тут с вами, как лавочники на счетах, а ведь это кровь…

Мысли у Рылеева путались; не знал, кто это, — он ли сам думает, или тот говорит.

— Да ведь как же быть? С филантропией не только революции не сделаешь, но и шахматной партии не выиграешь. Редко основатели республик отличаются нежною чувствительностью… Не знаю, как вы, а я уже давно отрекся от всяких чувств, и у меня остались одни правила. И в Писании сказано: никто же возложа руку свою на рало и зря вспять, не управлен есть в царствие Божие…

Рылееву вспомнилось, как эти самые слова говорил он Бестужеву. Да кто же это? Пестель? Какой Пестель? Откуда взялся? Вошел прямо с улицы. Может быть, совсем и не Пестель, а черт знает кто?

Рылеев с усилием встал и пошел к двери.

— Куда вы?

— За лампой. Темно.

Вернулся в кабинет с лампою. При свете Пестель оказался настоящим Пестелем. Опять заговорил о чем-то. Но Рылеев уже не отвечал и почти не слушал; думал об одном: поскорей бы гость ушел. Голова кружилась; когда закрывал глаза, то мелькали белые руки по красному полю.

— Нездоровится вам? — наконец заметил Пестель.

— Да, немного, голова болит… Ничего, пройдет. Говорите, пожалуйста, я слушаю.

— Нет, зачем же? Я вас и так утомил. Лучше зайду в другой раз, если позволите. Да мы, кажется переговорили уже обо всем.

Вышли в столовую.

— Не знаете ли, Кондратий Федорович, — сказал Пестель, прощаясь, — где бы тут у вас в Петербурге шаль купить?

— Какую шаль?

— Обыкновенную, турецкую или персидскую. Для подарка.

— Не знаю. Надо жену спросить. Натали, поди сюда, — крикнул он в гостиную.

Вошла Наталья Михайловна. Рылеев представил ей Пестеля.

— Вот Павел Иванович спрашивает, где бы турецкую шаль купить.

— А вам для кого, для пожилой или молоденькой? — спросила Наталья Михайловна.

— Для сестры. Ей семнадцать лет.

— Ну, тогда не турецкую, а кашемировую, легонькую. Я намедни у Айбулатова, в Суконной линии, видела прехорошенькие блё-де-нюи, [31] со звездочками. Нынче самые модные…

Пестель спросил номер лавки и записал в книжечку.

— Только смотрите, торговаться надо. Умеете?

— Умею. В английском магазине намедни эшарп [32] тру-тру [33] купил за двадцать пять и блондовых кружев по девяти с половиной за аршин. Не дорого?

— Ну и не дешево, — засмеялась Наталья Михайловна: — мужчинам дамских вещей покупать не следует.

Промолчала и прибавила с любезностью:

— Сестрица с вами живет?

— Нет, в деревне. У меня их две. Уездные барышни. Петербургских гостинцев ждут не дождутся. Каждой надо по вкусу, — вот по лавкам и бегаю…

— Избаловали сестриц?

— Что поделаешь? Они у меня такие красавицы, умницы. Особенно старшая. Мы с нею друзья с детства. Меня вот все в полку женить хотят. А по мне, добрая сестра лучше жены…

— Ну, влюбитесь — ж'eнитесь.

— Да я уж влюблен.

— В кого?

— Да в нее же, в сестру.

— Ну, что вы, Бог с вами! Разве можно?..

— Еще как! — улыбнулся Пестель, и опять лицо его помолодело, похорошело.

Но Рылееву почудилось в этой улыбке что-то робкое, жалкое, как в улыбке тяжелобольного или бесконечно усталого. Понять — значит решить, сказать — значит сделать, — полно, так ли? Счет убийств по пальцам и эшарп тру-тру; чувств не имеет, а в сестрицу влюблен. Не такой же ли и он мечтатель, как все они, — только лжет искуснее? Не говорит ли больше, чем делает? «Наполеон без удачи…» — усмехнулся Рылеев и решил окончательно: «он враг; или я, или он».

Пестель ушел. Подали ужин. Рылеев ничего не ел и лег спать. Наталья Михайловна проверила счет по хозяйству, помолилась и тоже легла.

Как всегда перед сном, говорила мужу о делах: о продаже сена и овса в подгородной деревушке Батове, Рождествене тож, о переводе мужиков с оброка на барщину, о недоимках, о мошеннике-старосте, о взносе семисот рублей процентов в ломбард, о взятке секретарю в Сенате по тяжебному делу матушки. Наконец заметила, что он ее не слушает.

— Спишь, Атя?

— Нет, а что?