Он перенес ее в комнату и опять усадил в кресло; укутал потеплее, потому что начинался озноб; обложил подушками; думал — задремлет, хотел отойти, но она подозвала его.

— А что у вас? Как дела? Давно не рассказывал…

Он понял, что она спрашивает о Тайном Обществе.

Знала о нем; он долго не хотел рассказывать, — боялся, как бы не проговорилась государю, не выдала нечаянно; но, наконец, рассказал, только не называл никого по имени. Не мог скрыть: она все о нем знала, как и он о ней, вещим знанием. И потом, здесь, в комнате больной, может быть, умирающей, Тайное Общество, революция, республика казались ему игрушками, которыми он тешил ее, как больное дитя. Но иногда чувствовал с ужасом, что она понимает больше, чем он говорит, и что игрушки эти опасные: не одна ли из них — тот острый нож, которым он ранил ее до смерти?

Так и теперь начал рассказывать что-то, думая только об одном, — как бы развлечь и не ранить — подальше спрятать нож.

— Зачем не говоришь всего? — вдруг остановила она и заглянула ему в глаза пристально. — У тебя революция точно детская сказочка: Серый Волк — тиран, а свобода — Красная Шапочка. Но ведь это не так. Не так было — не так будет. Я же знаю…

Вот как, а не Красная Шапочка… Ты эти стихи знаешь?

— Знаю. А ты откуда? Кто тебе дал?

— Дядя, Дмитрий Львович. Добренький он. Все что хочу, с ним делаю. Вот и дал, только велел никому не показывать, а то ему достанется… Это об убийстве императора Павла Первого. И няня тоже рассказывала…

Помолчала и вдруг шепнула ему на ухо:

— А как ты думаешь: он знал?

Опять заглянула ему в лицо еще пристальней.

Голицын понял: спрашивала, знал ли государь-наследник Александр Павлович о том, что заговорщики хотят убить отца его, императора Павла I.

— Что же ты молчишь? Говори…

— Не надо, Софья! Зачем? Кто может судить, кроме Бога?

— Нет, надо. Я хочу знать все, что ты думаешь. Говори же, только не скрывай, не обманывай. Знал ли он?

— Я думаю, всего не знал, — ответил он через силу.

— А если бы знал, — продолжала она, — если бы знал, то все-таки… Ведь нельзя иначе? Ведь император Павел злодеем был, извергом?

— Какой изверг! Просто больной, несчастный…

— Все равно, — сумасшедший.

Пятьдесят миллионов людей в руках сумасшедшего, — разве можно это терпеть? Надо было убить. Никто не виноват, никто не может судить, кроме Бога. Сам Бог устроил так, что убивать надо. Умирать и убивать. Уж лучше бы не было Бога!.. И ты, и ты убил бы, если бы надо?.. Молчишь? Не хочешь сказать? Ну, все равно, я знаю, что ты думаешь…

И вдруг опять зашептала ему на ухо:

— Намедни-то что мне приснилось. Будто входим с тобой в эту самую комнату, а у меня на постели кто-то лежит, лица не видать, с головой покрыт, как мертвец саваном. А у тебя в руках будто нож, убить хочешь того на постели, крадешься. А я думаю: что, если мертв? — живых убивать можно, — но как же мертвого? Крикнуть хочу, а голоса нет; только не пускаю тебя, держу за руку. А ты рассердился, оттолкнул меня, бросился, ударил ножом, саван упал… Тут мы и увидели, кто это… Знаешь кто? Знаешь кто?.. — повторяла она задыхающимся шепотом, и он слышал, как зубы у нее стучат. — Ох, Валенька, Валенька, знаешь кто?

Он знал: ее отец!

— Не надо, Софья, не надо! — сказал он, закрывая лицо руками. — Ведь это только сон, дурной сон от болезни. Пройдет болезнь — и не будет страшных снов…

— Опять лжешь? Опять скрываешь? Не говоришь всего? Я хочу знать все, слышишь, все! Я же понимаю, что от крови — Шапочка Красная. Знаешь, от чьей? Думал ты о крови, когда шел к ним? Можно ли идти на кровь во имя Господа?.. Что вы все о крови думаете? Что? Говори…

— Не надо! Не надо! — повторял он одно только слово, ломая руки в отчаянии.

— Убивать надо, а говорить не надо?.. Нет, говори! Я больше не могу, не хочу! Говори же, не лги! Я знаю все, не обманешь! — проговорила она и отняла руки насильно от лица его, посмотрела на него в упор — в этом взгляде был острый нож, ранящий до смерти. — Говори: его убить хотите?

— Что ты делаешь, Софья…

— Что делаю? Иглу раскаленную втыкаю в тебя — острый нож в живого, а не в мертвого. Что, больно? Ну, ничего, — потерпи, не мне же одной от боли корчиться…

Злоба засверкала в глазах ее, и от этой злобы стало ему еще жальче.

— Не со мною, а с собою, что делаешь, Господи! Ну, зачем?..

— Нет, не я, а ты, что ты со мной сделал?.. Ничего я не знала, была глупая девочка, ребенок; спокойна, счастлива. Ты пришел и разрушил все, возмутил, соблазнил… Помнишь, на концерте Виельгорского? От этого я и больна, умираю. Ведь об этом сказано: лучше бы мельничный жернов на шею… [36] Я же тебя не спрашивала. Начал, — так и кончай… И чего теперь испугался? Что донесу, что ли? А может, и донесу… Знаю все, не обманешь, знаю, чего вы хотите… И за что? Что он вам сделал? Как у вас рука на него подымется? И у тебя, Валенька родненький, любимый мой, единственный! На него, на отца моего! Уж лучше бы ты меня!..