Шрифт:
«Ага, запузырились синапсы, загудели, заиграли аксончики! Думай, голова, думай…»
Я концентрируюсь и продолжаю журчать в ухо директору ЦНИИРЭС:
– Стоит обмозговать идею многоканального модема на одну линию… Ну, это задачка на завтра, а вот порешать с радиомодемом для военных и КГБ можно уже сегодня. Звонок, передача пакета шифрованных данных – и всё! За десять-двадцать секунд фиг запеленгуешь!
Револий Михайлович возбужденно сопит в трубку, а я уже кручу в уме схему сетевой карты на коаксиале. А пуркуа бы и нет? Для соединения можно использовать простейшее «кольцо», и никаких железяк не надо! Есть, правда, ограничения по длине линии из-за затухания сигнала, но для начала это не критично.
«Вот это пруха! – думаю весело. – Драйв драйвовый!»
Замела мыслей круговерть, идеи косяками валят…
«Сетевые протоколы – ладно, справлюсь как-нибудь, а вот MAC-адреса… М-да… Тут паяльником не обойдешься, нужен крупный математик».
Я сразу подумал о Канторовиче. Колмогоров – голова, но Леонид Витальевич набирает вес в верхах… И вообще, это единственный теоретик мирового класса, ставший великим практиком.
«Садишься в такси, – хмыкаю мысленно, – и сразу капает двадцать копеек. Это – от Канторовича…»
Ага, в трубке зародилась жизнь.
– Миша, если всё так, как ты говоришь… – Голос Суслова-сына срывается, но сразу крепнет: – У-ух! Это же… Я же… Так, ладно, работаем. С меня – стопроцентная поддержка! Как только изделие будет готово, звони! Да, и подготовь список деталей. Обеспечение за мной, это же… Всё, жду!
Мы кладём трубки телефонов, и меня снова озаряет, будто током бьет: а ведь я смогу связываться с Мариной по защищенному каналу…
«Ага, связываться, когда ее нет дома! Так, стоп. Почтовый сервер… – Мысли мечутся в запале. – Нет, не сейчас! Чуть позже. Сначала разберемся с доставкой, с локалкой… Как раз и подойдет очередь писать проги для почтового сервера. Хотя ещё не ясно, на чем его разворачивать… На БЭСМ-6? А вот потом… Потом можно садиться поудобнее и вволю размышлять о доменах и интернетах. Здорово… СССР – родина «Всемирной сети»! А это уже не только престиж, это деньги – и деньги очень даже серьезные. Только бы не упустить момент! Так, хорошо, о стране я подумал, а о себе? Ну-у, есть в запасе пара мыслей…»
Вторник 14 октября 1975 года, день
Первомайск, улица Карла Либкнехта
Дом был огромен и запущен – кирпичный куб за мощной оградой. Двор зарос травой по пояс, выбитые окна заколочены досками. Пара обитых железом ворот на первом этаже прятали гараж и мастерскую, а каменная лестница с вычурными коваными перильцами уводила на высокое крыльцо, где угрюмо чернела стальная дверь, пупырчатая от заклепок, – из пушки не пробьешь.
– Ну, как вам? – Николай Ефимович потер руки с видом ловкача-маклера, готового надурить легковерного квартиранта.
– Впечатляет… – затянул я. – Прямо Дворец пионеров!
– Лет двадцать назад здесь прописалась заготконтора межрайбазы Райпотребсоюза, – выдал второй секретарь, как скороговорку. – Уф-ф! Запомнил же… Потом они куда-то переехали, а здание пустует. Батареи перемерзли, конечно…
– Починим, – решительно заявил я.
– Местное хулиганье малолетнее повыбило стекла…
– Застеклим.
Виштальский хмыкнул и поднялся на крыльцо. Вынув из кармана здоровенный ключ, отпер дверь, но та не спешила отворяться.
– Зар-жа… вела! – пропыхтел второй секретарь, рывками открывая тяжелую облупленную створку. Та поддавалась неохотно, жалобно взвизгивая и скрежеща. Чешуйки облезшей краски сеялись шелухой.
– Смажем, – обронил я. Покачав шаткие перила, добавил: – Приварим.
Мне очень хотелось, чтобы наш Центр справил новоселье в этом «отдельно стоящем здании», вот и старался быть убедительным.
– Прошу! – выдохнул Николай Ефимович, пропуская меня в широкую щель.
Войдя боком, я осмотрелся. Темный коридор сходился к забитому окну, цедившему свет на щелястый пол.
– Осторожно! – закряхтел Виштальский, тискаясь в узком проходе. – Доски кое-где прогнили.
– Заменим, – кивнул я, не замечая однообразия своих ответов.
В бывшей заготконторе пованивало застарелой прелью, но сквозняк помаленьку-потихоньку вытягивал затхлость и унылый запах пыльных бумаг. Отовсюду шли тихие стуки и скрипы, шелесты и щелчки – дом словно оживал, сбрасывая многолетнее оцепенение и радуясь людям, заполнившим его бессмысленные пустые пространства.
Внутренние двери почти не пострадали, пропуская нас в обширные комнаты. Повсюду валялась брошенная или сломанная мебель – стулья, раскуроченные шкафчики и тумбочки, поведенные от сырости стеллажи. Выцветшие плакаты и графики до сих пор висели на стенах, а полов не видно под россыпями перфокарт, бланков, путевых листов и накладных.
– А намусорили… – ворчал второй секретарь, ступая осторожно, носком ботинка брезгливо разгребая бумаги, устлавшие скрипучий паркет «в елочку». – Свинтусы…
– Уберем.
– Гляньте-ка, Миша, – кактус оставили. Засох, конечно…
Я чуть не брякнул: «Польем!», но вовремя прикусил язык.
– Вы где? – гулко донеслось из коридора.
– Это Арсений Ромуальдович! – оповестил я Виштальского и громко крикнул: – Здесь мы! Вторая дверь!
Бодрый топот – и Вайткус возник на пороге. Был он в замысловатом кожаном полупальто с многочисленными молниями и в шапочке, которую позже назовут «чеченкой».