— Так вот она какая — мать Джека…

— Безумно красивая женщина, — отметила Тамрэта.

— Но такая печальная! — зачарованно произнесла Лиз.

— Интересно, какая была бы ты замужем за таким негодяем, как Грэкхэм?

— Потише! — зашипела на неё подруга. — Еще не хватает, что кто-нибудь услышит, как ты отзываешься о хозяине этого замка.

— И ты тоже потише, — еле слышно зашептала Тамрэта. — Если кто-то услышит, что ты можешь разговаривать, то это будет не меньшей проблемой.

— Интересно, как такая приятная женщина могла оказаться в этом вертепе? — продолжала мыслить вслух Элизабет.

— Скорее всего, у неё не было выбора, — предположила Тамрэта.

— Выбор есть всегда, — возмутилась Элизабет.

— Ну ты же влюбилась в Джека! Может, точно так же она когда-то влюбилась в его отца. Любовь зла, — полюбишь и козла.

— Ну, про «козла» ты, конечно, зря, — вмешалась Лори. — Здесь и у стен есть уши.

— Если так, то мы пропали. Однако если бы нас подслушивали, то уже после первого моего замечания по поводу Грэкхэма, нас бы уже испепелили, — здраво рассудила Тамрэта.

— Где, интересно, Джек? — задумчиво произнесла Элизабет и оглянулась, как будто Джек должен был находиться именно в этой комнате.

— Что, сердечко ноет? — не смогла промолчать Лори.

— Я и не думала, что он до сих пор мне так дорог. Увидев его на портрете, я почувствовала и радость, и волнение, — призналась Элизабет.

— Ничего, скоро увидишь его рядом с папочкой и братиком, — без какого либо почтения к Повелителю Зла сказала Тамрэта. — Милая семейка! Кстати, братья очень красивы, но мало похожи друг на друга.

— Я знаю, — еле слышно ответила Элизабет и вновь посмотрела на портрет матери Джека. Красивая женщина печально смотрела на нее, как будто хотела что-то рассказать.

— Я сказала, что они красивые, но не похожие, ни потому, что ты этого не знаешь, а потому что сама удивляюсь этому. Даже не верится, что у злобного Грэкхэма могут быть красивые дети. Хотя, конечно, на мать они похожи оба, а она очень красива. Правда, отца мы еще не видели. Вдруг, он тоже красив?

— А где, интересно те, с кем нам придется делить комнату? — сменила тему Лиз.

— Наверно уже танцуют, — предположила Тамрэта.

— Кстати, очень хотела спросить, зачем ты мне дала такое необычное и интересное имя — Тэолана?

— Чего в нем интересного? Мою подругу на Острове звали так. И это было единственное, что мне пришло в голову. Не могла же я на вопрос «как тебя зовут», ответить, что сейчас спрошу у тебя, или быстро что-то придумаю, — смеясь, ответила Тамрэта.

— А сестрой зачем меня назвала? — допытывалась Элизабет.

— Тебе что, неприятно? — искренне огорчилась Тамрэта и удивленно посмотрела на подругу.

— Да нет, наоборот! — поспешно ответила Лиз и взяла подругу за руку.

— Тогда все в порядке. У меня нет сестры, но тебя я люблю так, как никого еще не любила. Это чувство похоже на то, которое я могла испытывать только к матери — бесконечная, нежная, родственная любовь.

Элизабет чуть было не прослезилась, и обняла подругу. Сидя в креслах, девушки немного поболтали, но сказалась бессонная ночь, и они задремали.

Проснулись Тамрэта с Элизабет оттого, что дверь шумно открылась, и комнату заполнили незнакомые девичьи голоса. Отряхнув сон, подруги поднялись с кресел, оглядывая вошедших.

— Ой, девочки, у нас новенькие! — воскликнула одна из девушек, обладательница стройной фигуры, приятного лица и черных, как смоль, волос.

— Ну вот, еще две… — уныло вторила ей другая девушка. Она была ниже ростом предыдущей, и тоже не лишена привлекательности. Её каштановые волосы в беспорядке разметались по плечам.

— Здравствуйте! — не дала им продолжить Тамрэта. — Меня зовут Тамрэта, а мою сестру — Тэолана. Она немая, поэтому можете по всем вопросам обращаться ко мне.

— Вы только посмотрите во что они одеты! — смеясь воскликнула третья девушка. — Какой срам! Это надо же, с кем нам приходится делить комнату!

— Я на твоем месте не бралась бы судить о человеке по одежде, — гордо прервала её Тамрэта. — Неужели ты хочешь сказать, что являешься непорочной?

Девушка притихла, уставившись на новенькую, которая не полезла за словом в карман. В её глазах гнев сменился на удивление, а потом на раскаяние.